Трофей

В каморке рядом со спортзалом пахнет пылью, резиной и горьковатым потом. Тут еще слышны радостные крики и восторженные восклицания, кажется, их и всех остальных разделяет тонкая стена из рисовой бумаги. Но еще громче — рассерженное сопение Кагами, и оно заставляет Аомине улыбнуться. Он тянет дверь на себя и запирает старенький замок. Язычок встает в паз с тихим клацаньем. На секунду воцаряется тишина, а потом Кагами выдавливает с присвистом: — Какого хрена ты творишь? Аомине не отвечает — толкает Кагами в грудь так, что тот делает шаг назад и упирается спиной в стену между двумя стеллажами. На одном — всякий хлам, на другом, похоже, тоже. В тусклом свете, падающем с узкого окошка под потолком, и не разглядеть толком. Да и нахрен оно все надо, если рядом есть сердитый, взмыленный и уже возбужденный Кагами? Губы его соленые и сухие, кожа горячая, обжигает сквозь влажную майку, и Аомине жмется к Кагами всем телом. Грудью к груди, так близко, что дышать становится нечем. Стены каморки сжимаются, потолок нависает над головой, и Аомине кажется, что даже если ему захочется — не получится отодвинуться ни на сантиметр. — Кстати, а где Кагами? — Слова кого-то из Сейрин — Аомине не может определить по голосу, кого именно — звучат совсем рядом, и Кагами вздрагивает всем телом. Аомине снова улыбается, чувствуя бедром, как его член становится еще тверже. — Услышат же, — выдыхает он и тихо стонет, когда Аомине сжимает его через шорты. У Кагами стоит, как и у него самого. Тот чуть расставляет ноги, от стеллажа до стеллажа, закусывает губу и смотрит таким взглядом, что Аомине никак не поймет, просит ли он остановиться или продолжить. — Не дергайся, и не услышат, — одними губами произносит Аомине. Он прикусывает мочку, проводит кончиком языка за ухом и снова сжимает подрагивающий член. Кожа Кагами горчит от пота, и он утыкается ртом в плечо Аомине и трясется так, словно они не в каморке для спортивного хлама, а в морозилке. — Аомине, мать твою. — Тс, ты же не хочешь, чтобы тебя услышали? — Кажется, он уже ушел в душ, семпай, — говорит Тецу. — Я видел, как он выходил из зала. — Не потеряется, не маленький. — С ним был Аомине-кун. — Вот идиоты, неужели, они?.. Будто одной игры им мало! Если он опять даст лишнюю нагрузку на колени, я его убью! Кому как, а игра между ними двумя еще не окончена. Аомине плевать, что там показывает табло. Голоса отдаляются, и он усмехается: — Суровая у вас тренер. — Она уже не тренер, — с трудом выдыхает Кагами. Дальше он что-то неразборчиво мычит — ему, похоже, не до разговоров. Да и Аомине тоже. Он все-таки отступает назад и стягивает шорты Кагами вместе с трусами, поглаживает крупный, длинный член, размазывает выступившую смазку. Ее резкий, перемешанный с потом запах кружит голову Аомине, стоит только представить, что такой Кагами — только для него. Лучше не представлять, потому что от странного чувства, распирающего изнутри, дышать становится невозможно. Кажется, вместо легких — по воздушному шарику с гелием, и кислороду никак не попасть внутрь. Аомине задыхается и не может вдохнуть. А Кагами смотрит мутноватым взглядом, облизывает приоткрытые губы и едва заметно подается бедрами вперед. Аомине поглаживает гладко выбритый лобок, ведет ногтем по члену вверх. Головка члена поблескивает, будто сиропом облитая, и Аомине вскользь проводит по ней пальцами. — Аомине, сволочь, ты что делаешь?! — Кагами срывается на тихий скулеж и вжимается ртом в его плечо, глуша стоны. Между ног у Кагами влажно и липко, мошонка подрагивает, когда Аомине надавливает у основания члена. — Я бы тебя трахнул, — говорит он хрипло, и сам не узнает свой голос, — присунул бы так, что тебя бы не только в зале услышали. Нравится, да? Скажи, что хочешь, чтобы тебя все услышали. Ты хочешь, чтобы все знали — тебя оттрахали у грязной стены. Может, еще и у всех на виду? Он просовывает руку дальше, проводит между ягодиц и задевает анус кончиками пальцев. — Бля-я-ядь, — стонет Кагами и так крепко стискивает плечо Аомине, что тот уверен — останутся едва заметные следы. Все это блеф, сейчас он сомневается, что продержится хоть полминуты, если Кагами сожмет его член покрепче и проведет пальцем по головке. Но Кагами тает от всяких словечек, и Аомине продолжает: — Без смазки, прямо здесь, у стены. Давай, Кагами, ты же этого хочешь, да? Думал об этом всю игру? О том, как я тебя трахну после. Только не кричи, а то все узнают, что именно нравится тебе больше всего на свете. Он поглаживает вокруг ануса и снова толкается внутрь, и Кагами подается назад, будто хочет насадиться на пальцы. Кагами ведет от слов Аомине, а тому сносит крышу от того, какой Кагами отзывчивый. Он снова проводит пальцами между ягодиц, осторожно толкается в сжатый анус, и Кагами шипит то ли от возбуждения, то ли от беспомощности. Он опирается на стену, дрожащий, мокрый, и смотрит на Аомине так, что у того яйца поджимаются. Взмокшая челка лезет в глаза, на щеках горит румянец, а низ майки топорщится от стояка. Возбуждение, которое весь день собиралось по капле, обжигает словно кипятком. Всего этого слишком много. Влажный воздух в крошечной комнатке, пропитанный запахами смазки и пота, тихие стоны Кагами, шаги за дверью и звенящие от желания яйца. Аомине уже не в состоянии различить, от чего он заводится больше: от такого вот Кагами, или от того, что их могут увидеть. Он жмурится так, что под веками вспыхивают красные пятна, стискивает пальцами основание члена. А когда открывает глаза, Кагами хрипло шепчет: — Сюда иди. Их разделяет меньше, чем полшага, но это все равно много. Аомине снова жмется к нему всем телом, отстраняется только затем, чтобы Кагами стянул с него шорты и белье. А потом снова прижимается тесно-тесно, так, будто комнатка шириной от силы метр, и прямо за спиной Аомине — холодная шершавая стена. Кагами охает, обхватывает ладонью оба члена сразу и начинает дрочить, быстро, резко, оттягивая крайнюю плоть и собирая пальцами смазку. — Помогай, — выдыхает он. Аомине стискивает зубы и кладет ладонь поверх. Вот так всегда: стоит только дать Кагами волю, как он пытается перехватить инициативу. И иногда Аомине взвинчен так, что ему плевать, кто из них победит. Он кончает первым — сперма брызгает на майку, пара капель попадает на живот и на ладонь Кагами. Аомине едва держат ноги, он наваливается на Кагами сверху. Тот кусает его за шею и тоже кончает, когда за дверью раздается тихое: — Ну и куда пропал Кагами-кун? Кагами, похоже, тоже не держат ноги. Они вместе сползают на пол, мокрые, испачканные в сперме, почти в обнимку. Аомине противно сидеть голым задом в пыли, но подняться сейчас выше его сил. Кагами старается унять громкое дыхание. Каморка такая маленькая, что вытянуть ноги толком не получается. А уж рядом с Кагами так тем более. Некоторое время они просто сидят рядом, а потом Аомине пихает Кагами локтем. — Что?! — Не ори и вали на выход, пока Сейрин не начали спасательную операцию. — А пихаться-то зачем?! — Чтобы не расслаблялся. — Ну и козлина ты, Аомине! — От козлины слышу! Кагами хмурится, сердито сопит и начинает одеваться. — Вся форма в… — Кагами запинается, и Аомине с удовольствием наблюдает, как он краснеет — это видно даже в полумраке. — Продолжай. — Иди ты нахер, — выдыхает Кагами и напяливает на себя шорты. — Трусы оставишь мне на память? — хмыкает Аомине, подцепив с пола белую хлопковую ткань. — Дай сюда! Кагами чуть в драку не лезет, а Аомине зачем-то прячет руку с трусами — сдались они ему! — за спину. Кагами несильно бьет его кулаком в плечо, и Аомине снова выставляет локоть. Если бы каморка позволяла, они, наверное, катались бы по полу, как пара сцепившихся котов. Из-за их потасовки едва не падает ближний к двери стеллаж. — Черт с тобой, — рычит Кагами. Он, похоже, злой как черт, потому что дверь, которую он распахивает рывком, бьется о стену. — Кагами-кун? Ты что, подрался? — Что ты делал в кладовке? — Кагами! Голоса оправдывающегося Кагами и разъяренной «уже не тренера» удаляются, кажется, в сторону душевой. Одно можно сказать наверняка: неважно, какой счет на табло, но победа сегодня за Аомине. Он фыркает и поднимается на ноги. В его руке зажаты белые — или почти белые — немного пыльные, «трофейные» трусы.