Той же дорогой

Стэнли практически спокоен; мешает тонкой ложечкой чай, не думая о том, что даже не положил сахара. Голова свободна от ненужных мыслей, но какой-то гнет нависает над ним — он идет извне, со всех сторон, от лестницы на чердак и от подвала. За мутным стеклом окна брезжит предрассветное марево, небо голубое, но солнца еще нет, в близ стоящем лесу щебечут птицы; Стэнли даже не думает о том, что не вставал так рано уже лет десять, не меньше. Разумеется, он любит своих племянников, безусловно, он переживает за них; естественно, что заслышав скрежет с чердака, он подорвался с дивана и, игнорируя боль в затекших ногах, помчался к хлипкой дверке под самой крышей. Пожалуй, единственное, что его остановило, это тихий голос Мэйбл. «Так и впрямь лучше», — сказала она и покой в ее тоне был нерушим. Диппер что-то ей промычал и в комнате воцарилась тишина. Стэнли сжал и разжал кулаки, потер виски, переносицу и, лишь через две минуты после короткого диалога детей, решился приоткрыть дверь. Петли предательски скрипнули. По середине комнаты, смяв коврик, стояли две притиснутые друг к другу кровати, а на ней, лбом ко лбу лежали близнецы — похожие до рези в животе. Стэнли выдохнул и, проследив взглядом линии от ножек кроватей на дощатом полу, тихо затворил дверь. Ноги повели его к кухне, руки сами заварили чай, сами сунули в кружку ложечку, тело уселось на крайний стул и принялось ждать, пока в душе все уляжется.  И пусть бы — сдвинули кровати, лежат в обнимку, под одним одеялом и одним потолком. Стоило отчитать их за безрассудство, из принципа раздвинуть кровати и заставить закрашивать царапины на полу, только толку от этого? Пайнс помнил это время — эту пору разочарования в мире, когда на всю Вселенную — ты один, и лишь тонкий луч радости бьется в сердце: не один, все же, мы вместе, нас уже двое, и мы будем бороться вместе, вдвоем — против всей Галактики. Стэнли помнил свои двенадцать, первую любовь, первое же в ней разочарование и ласковый взгляд близнеца. — Ты себе еще сто таких найдешь, — смеялся Форд, — а может и двести. — Все равно половину тебе отдам, — возвращал улыбку Стэн. Так шло их детство, в одной комнате, с одним столом, с двумя сдвинутыми во время гроз кроватями. И их юношество тоже — с неловкими объятиями, с отчаянным поцелуем и первым взаимным опытом, о котором они клялись забыть. Он помнил и большее — боксерскую школу, университет Форда и… все то, что лучше бы действительно забыть. Стэнли винил себя — с такой самоотдачей, что хоть заграницу вывози. Не сумев уберечь детей от сверхъестественного, теперь он не может оградить их от противоестественного.  В двенадцать лет тебе нельзя бегать за гномами и бредить кошмарами с электрическим смехом. В двенадцать лет тебе нельзя засыпать с собственной близняшкой. Чай медленно превращался в водоворот. Из транса Пайнса вывел тихий стук шагов — скрип половиц и сухой кашель. Форду явно стоило перебраться наверх — в подвале холодно. — Куда дел улыбку? — сонно буркнул Форд. Ложка выпала из пальцев и возмущенно звякнула о край кружки. — Да, доброе утро, — нехотя хмыкнул Стэн. Разговор не клеился да и не хотелось особо — они паршиво ладили с братом с тех пор, с… тех самых пор. Стэнли широким, но хромым шагом, прошел к двери. Его остановил негромкий оклик: — Эй, — хрипло кинул Форд, — может, расскажешь все-таки, какого черта подорвался в такую рань? — на плите засвистел дважды вскипяченный чайник. Стэнли развернулся и покачав головой, вновь подошел к стулу. Сев, отпил свой холодный чай и начал рассказывать. О том, что дети растут и что взрослые — умные по долгу люди, не могут оградить их от опасностей. О том, как страшно порой оставаться одному и как радостно понимать, что рядом всегда будет тот, кто не в состоянии бросить. Форд молчал, Стэнли продолжал — о царапинах на полу чердака и когда-то давно — на собственной спине, ведь дети так безрассудны, а Форд так не любил стричь ногти. О привязанности близнецов. Стэнли очень хочется сказать и о том, что она всегда, нерушимо и крепко, связывает их души и о том, что их связь тоже, черт возьми… — Это ведь проходит, — заботливо улыбается Форд и подливает ему в кружку кипяток. — Мы с тобой уже давно не дети и ты ведь помнишь, что… что потом это все исчезает. Что сейчас Диппер и Мейбл, — ты о них сейчас, Форд? — самые близкие друг другу люди. Они могут обниматься, Стэн, может быть, и поцелуются, но… Но они — не мы. И наших ошибок не совершат. Стэнли, как и прежде, отвечает ему улыбкой и до боли сжимает кулак. Он бы и сказал, но для Форда — все прошло. И сейчас надо думать о детях, а не о том, что… … А не о том, что для Стэна это никогда не было ошибкой.