It's time to clean

Солнце уже давно пыталось пробиться в комнату и окончательно выгнать из этого дома сон, но старая тонкая шторка, слабо покачивающаяся на ветру, в виде флага Америки несколько нарушала планы хитрый световых зайцев. Зато хилые порывы тихого ветерка смогли преодолеть ненужную преграду ткани и бесцеремонно ворвались в личное пространство одной молодой особы, что сейчас мирно посапывала на своей постели, положив ладонь на плоский живот. Незаметный осенний холодок тихо скользил по скрипучему полу, задевая валяющийся повсюду мусор и прочий ненужный хлам. Под его напором еле слышно шуршали пустые пачки от соленых орешков, носился по полу упавший с косяка пепел. Где-то там, внизу, на первом этаже, раздавалось одинокое громкое пение застрявшей сойки, ищущей выход из западни неизвестного ей доселе дома. Он пугал птицу, заставлял носиться на крыльях по свободному пространству, разнося пух и перья по полу. Тонки лапки раз за разом касались новой поверхности при посадке, но не давали ощущения спокойствия. Все еще хотелось забиться куда-нибудь, чтобы никто не достал и не пугал чуть ли не до остановки слабого птичьего сердца. Внизу, помимо запуганной птицы, кто-то громко шумел сковородкой у плиты, а шкварчание масла разносилось по всей кухне, иногда стреляя по рукам. Умелые руки взрослой женины ловко орудовали по тумбочке, нарезая помытые овощи, пока в старой раковине отмокала жирная посуда, покрытая густой пахучей пеной. Очень жаль, что план мягких солнечных лучей с треском провалился в небытие, ведь постояльцы комнаты на втором этаже проснулись сами по себе. Озорное щебетание женских голосов вперемешку со скрытой игривостью и флиртом наполнили комнату, ударяясь о тонкие стены, извешанные плакатами популярных и не очень музыкальных групп. Хитрый и заспанные взгляды постоянно пересекались постоянно, создавая некую неловкость. Но, похоже, эту неловкость и деликатность чувствовала лишь одна из двух представительниц прекрасного пола. Ее же подруга, не прочувствовав образовавшуюся вокруг них атмосферу, продолжила вести себя как ни в чем не бывало. - Например, - хитро улыбается она, покачиваясь на месте и легко поворачивая голову в бок, - я спорю, что ты не поцелуешь меня. - Что? – недоуменно спрашивает шатенка, прикрыв глаза. Внешне она остается абсолютно спокойной, однако внутри девушки готов вот-вот начаться ураган чувств и эмоций. Мысли стали хаотично носиться в голове, пытаясь осознать до конца услышанные слова. Сейчас лишь срывающийся голосок выдает с потрохами состояние Макс. Даже несмотря на то, что такое далеко не впервые в ее жизни… - Дважды спорю, - еще пуще прежнего оживляется синеволосая, подняв руки в воздух, подзывая к своей персоне. Ей нравится наблюдать за реакцией подруги, даже если она ее мастерски скрывает. Голос Прайс становится увереннее, а в глазах начинают плясать озорные огоньки. – Целуй меня. Сейчас время останавливается лишь по прихоти Колфилд, даря время на раздумья. Мир вокруг замирает и начинает странно переливаться мягкими цветами, искажая пространство и вещи. Чего уж там, даже Хлоя застыла с такой же озорной улыбкой на лице и все с теми же чертятами в глазах. Ее синие локоны, что секунду назад покачивались на ветру, застыли в воздухе, от чего можно было разглядеть каждую волосинку и каждый переливающийся оттенок. Шатенка с секунду колеблется, а после мягко подается вперед, обхватывая тонкими ручонками талию лучшей подруги. Свободная ладошка свободно ложится на бархатистую щеку, не давая возможности отстраниться. Не опять. Не снова. Губы умело прильнули к совсем не чужим губам, лишая всех путей отхода. Синеволосая хотела быстро отпрянуть, но крепкие ладони помешали. Тонкие пальчики цепко схватились за темную ткань майки, не желая отпускать, не давая отстраниться. Нужно не дать ей уйти. Она не позволит этого сделать вновь. Не отпустить. Эх. Который это уже, по счету, раз? Колфилд так долго искренне старается добиться того, чего желало сознание и душа, однако у ее подруги были несколько иные планы. Надоело… отматывать время назад вновь и вновь, с каждым разом все сильнее прижимать к себе этого глупого безрассудного панка, ожидать, пока она перестанет брыкаться. Сколько можно? Сама же поспорила. Глупая гусыня. Держать. Нужно ее удержать. Ни за что не позволить ускользнуть. Если и сейчас все сорвется – Макс просто сдасться. Организм ехидно нашептывал о прибывании новой струйки крови в носу. Когда же попадется правильный ход? К черту все. Будь что будет. Колфилд отказывается отматывать вновь. Пока пыталась удержать Прайс – сама целоваться научилась. Подруга невольно прикрыла глаза, пока подушечки юрко бродили по ее телу. Легко и почти невесомо, словно невзначай каждый раз касаясь разгоряченной кожи, щекоча и поглаживая ее. Дрожащие ладони синеволосой медленно переместились на спину, прижимая к себе, согревая своим теплом, обволакивая. Прохладные губы Макс мяли ее, захватывая власть. Тихие протяжные стоны невольно вырывались из груди, а длинные ноги стали подкашиваться под напором шатенки. Такое… Такое Прайс, пожалуй, не испытывала никогда. Девушку аккуратно укладывают на постель, от чего прохладная темная простынь мнется под тяжестью тела. Сверху нависает прекрасная особа, что пристально смотрит в голубые глаза подруги, словно пытается выискать в них необходимую искру. Она послужила бы отличным сигналом к действиям. И она ее видит… Да, она почти незаметна в омуте этих голубых глаз, но она блестит так ярко, как только может себе позволить, как можно настойчивее привлекая к себе внимание. Эта искра ослепила и прокралась в самое сердце Колфилд, туманя и дурманя разум. Хотелось, чтобы эта искра горела всю чертову вечность. Снова страстный поцелуй, которому не суждено продлиться дольше минуты. Воздух вокруг накалился, мешая нормально ровно дышать. Что если… Что если они зайдут дальше? Очередной разорванный поцелуй, открытые рты и высунутые языки, от которых друг к другу тянется тонкая струнка слюны. Она тут же разрывается, не издавая ни звука. Назад пути уже нет. Язык ловко скользит по тонкой коже на шее, рисуя замысловатые рисунки, оставляя следы. Красные пятна от сильных засосов усеяли бледную хрупкую шею, заставляя вздрагивать в экстазе, выгибая спину, теребя простынь, шепча лишь одно короткое имя, что даже не доносится до ушей получателя. Четыре буквы сгорают в окружающем раскаленном воздухе, тихо испаряются. Но сейчас не до них. Сейчас нельзя стонать. Нельзя. Руки блуждают по телу, цепляют одежду, задирают вверх, касаются кожи на животе, поднимаясь все выше и выше. Синеволосая прогибается в спине, словно игривая кошка, запрокидывает голову назад, в попытке стонать прикусывает губы, сдерживая назойливо рвущиеся звуки наружу. На языке чувствуется вкус железа от крови из искусанных губ. Но сейчас не существует боли. Лишь всепоглощающее удовольствие, накрывающее с головой лучше любого косяка Фрэнка. Да черт возьми, ничто не идет в сравнение с ЭТИМ. Прохладная ладонь нежно сжимает шарик маленькой груди, цепляя затвердевшие соски, играя с ними… дразня. Зубы осторожно кусали второй сосок, оттягивая его, мягко посасывая. Влажный язык обводил ореолы, оставляя за собой влажный след из слюны и красных пятен. Всхлипы пропитали эти стены, простынь искомкана, а синие локоны спокойно рассыпались, подобно вазе, по мягкому матрасу. Свободная ладошка гладила живот, вырисовывая подушечками замысловатые узоры, слегка надавливая на мягкую упругую плоть, с каждой дозволенной секундой спускаясь все ниже… «Сейчас или никогда, Колфилд…»

***

Мощные ботинки важно и твердо шествуют по скрипучим половицам, от чего те раз за разом жалобно пищат и скрипят, будто моля о помощи ближайшего ремонтника. После дерева ноги ступают на холодные цементные ступеньки. Каждый шаг отдается громким эхом в затемненной комнате, полной всяких бумаг и инструментов. Что-то нужное, а что-то лежит здесь исключительно для вида. Но все же, никогда не знаешь что может пригодиться, ведь так? Мужчина что-то устало ворчит себе под нос, шатаясь и ковыляя, он доходит до старых холодных железных тумбочек, пропахших ржавью и бензином. Не самое лучшее сочетание, но ему оно чертовски нравилось. Эти терпкие запахи, бросающие вызов обонянию, должны были окружать его. Будь воля бывшего военного – мужскую туалетную воду давно бы выпускали с таким запахом. А ведь чудесно бы было. Мощная ладонь касается небольшой стальной ручки шкафчика на стене и открывает деревянную дверцу. За ней таится старый черный телевизор неизвестного года происхождения. Через секунду маленькая красная кнопочка нажимается, и выпуклый экран загорается, освещая суровое лицо мужчины. Камеры услужливо демонстрируют все, что только могут захватить в свой объектив. Вот высвечивается содержимое заднего двора. Лишь старые ржавые качели, изрисованная доска и пара мертвых птиц на траве. Здесь пока что нет ничего опасного. Далее. Далее следовали лишь пустые комнаты, в которых свободно гулял ветер, насвистывая там свою замысловатую мелодию, которую понять дано лишь ему самому. В зале была замечена синяя сойка, но она не могла быть какой-либо серьезной угрозой. Разве то может пострадать мебель, которую могут обгадить. Следующая комната всегда вызывала у Дэвида недоверие и осторожность. Всегда, прежде чем переключить камеру на эту злосчастную комнату, военный готовится с секунду, дабы не сразу выйти из себя. Он многое повидал в этих тонких стенах, но… мало ли. Уже через мгновение глаза расширяются до невероятных размеров, которые вообще не свойственны для человека. То, что узрел Дэвид, выходило за все рамки его понимания. Глаз невольно задергался, а к щекам прилил предательский румянец. Казалось бы, бывший военный, видевший самые страшные вещи, сейчас готов в ужасе и панике выключить телевизор, выбросить его куда подальше, забиться в угол и попытаться забыть об увиденном ужасе. Не было даже ярости. Ее начисто перебил шок. Мужчина, не веря своим же глазам, на всякий случай ущипнул себя и несколько раз усиленно сморгнул. Картинка комнаты Хлои никуда не пропала. Наверху раздался единственный громкий женский стон, разлетевшийся по всему дому и ударившийся о стены. После все стихло. В этот момент Мэдсен выключил телевизор, размашисто захлопнул слабую дверцу и, выпучив глаза, медленно пошел за стол, не решаясь поговорить с женой. Женщина будто ничего не слышала за шумящей водой и просто с улыбкой на лице продолжала готовить завтрак девочкам и мужу.

***

После того дня Дэвид стал гораздо меньше общаться со своей падчерицей. Да что уж там. Он вообще старался избегать ее общества рядом с собой. Дело было не в брезгливости, а… в чем-то другом. Постыдным чувством для бойца. Камера из комнаты девушки была убрана и сожжена на заднем дворе. От греха подальше.

***

- Мистер Мэдсен? – нагнал охранника со спины невысокий паренек. Он жался и постоянно потирал затылок, отводил взор и вместо речи тихо мямлил еле разборчиво. Дэвид удивленно покосился на него в недоумении. Это же его тогда на парковке Прескотт знатно поколотил. Чего ему сейчас нужно? – У вас ведь осталась последняя запись ночевки Макс и Хлои..? - Он все же спросил это! – не переставала смеяться Брук, наблюдающая за действом из-за угла. – Не пытайся победить меня в химии, Уоррен. Хи-хи. Норка автора Это... Здрасте. Давно не виделись. Я по вам успел соскучиться. По традиции, знаете, что сейчас буду делать? Правильно. Извиняться за свое долгое отсутствие. У меня было достаточно много серьезных проблем, так что выложить что-либо не получалось. Уж простите мою ленивую попу. Особенно, если ждете новые главы к какому-нибудь моему макси. Насчет этой работы... Мне безумно стыдно за нее и я вообще впервые пробуюсь в чем-то подобном. Правда. Мне очень жаль, если ваши глаза заболят после прочтения. Я очень боюсь выкладывать подобное. Эх, была не была. И да. Если вы прочли это - будьте добры что-нибудь написать в отзывах. Я все же старался. А без вас не смогу понять, налажал ли я основательно или нет. Такие пирожки. Да простит меня святой Прайсфилд.