Не гниль

      Он задыхался. Захлебывался. Тонул. Теплая вязкая жидкость заливалась в рот, в нос, в уши, резала глаза и тянула на дно, но он отчаянно барахтался. В судорожно ловящий воздух рот постоянно попадали какие-то склизкие комки, тонущий отплевывался и рвался прочь, почти ничего не видя и плохо осознавая происходящее.       Едва ноги почувствовали под собой нечто твердое, тело принялось извиваться еще усерднее.       «Прочь! Прочь! Скорее! Скорее!» — пульсировало в голове.       Скользкое дно долго не желало его выпускать, но настойчивое стремление выбраться оказалось сильнее.       На берег выбирался уже на коленях, подняться сил не было. От выедающей роговицу жидкости глаза плохо видели; забитые уши плохо слышали, но шум чужого присутствия был слишком хорошо различим. Сзади плескались, впереди шуршали.       В обнаженное тело впивались колючие песчинки.       Гол, жалок, слаб, но жив.       Спасшийся упал на спину, нужно было отдышаться. По телу быстро расползалась ноющая боль.       Взгляду хотелось блуждать по синеве неба, а ее не было, клубы серо-коричневого дыма поглотили небосвод.       Коварная жидкость продолжала впиваться в глаза, и их хотелось закрыть… навсегда.       — Гниль? Гниль? – послышались взволнованные голоса. — Гниль?       Возгласы становились все громче, а спрашивающих все больше. Торопливо шурша конечностями по песку, они окружили затихшее тело, обнюхали и принялись кусать. Руки, ноги, бока.       — Пошли! — застонал едва спасшийся. — Пошли! Пошли прочь! Я не еда!       — Гниль? Гниль? — суетливо спрашивали прибывающие.       — Не гниль, — разочарованно отвечали уже отведавшие на вкус. — Не гниль.       Но покусывания продолжались, и, чтобы избавиться от падальщиков, объекту посягательств пришлось собрать последние силы и отбиваться. Хотя все, что смог едва живой, — бестолково махать конечностями. Этого хватало, толпа теряла интерес и разбегалась.       Он тяжело сел, продолжая доказывать, что еще не гниль. Осмотрелся. Несколько десятков жадно горящих воспаленных глаз все еще хищно бродили по его жалким телесам. Что там могло заинтересовать? Пришлось оглядывать самого себя. Сморщенная серая кожа, обтягивающая угловатые кости… все, что осталось. Отвратительное зрелище. И падальщики были не лучше: источающие слюну морды на уродливом подобии человеческих тел. Они уже не ходили прямо, только на четвереньках, ноги сточились так, что сравнялись с руками, кожи на кистях не было, острые обломки пальцев заменяли когти, зато из боков пробивались дополнительные конечности.       — Гниль?! — с надеждой кто-то взвыл над самым ухом, спасшийся резко повернулся.       — Не гниль!       Оголодавший больше других падальщик оскалился:       — Пока не гниль, скоро будешь гниль.       — Пошел! — зло крикнул едва не утонувший.       — Гниль! Гниль будешь! — зашипел падальщик и, развернувшись задом, принялся забрасывать предполагаемый обед песком. — Гниль будешь! Лежать будешь, боль все сожрет. Жрать не будешь, сожрет. Тогда сойдешь с ума и сгниешь. Сразу лежи! Лежи! Гниль!       Летящий от усердия гребущего песок впивался в кожу, царапая и даже прожигая. Боль, словно только и ждавшая сигнала, вдруг вспыхнула и заволокла все собой, вжимая в землю. От бессилия и безысходности оставалось только кричать, и неутонувший кричал. Песок забивался в рот и нос, намереваясь прибрать эту жертву себе.       — Жрать! Жрать тебя буду! — радовался падальщик, засыпая добычу.       — Не гниль, — сначала прошептал забрасываемый, а потом отчаянно крикнул, - Не гниль!       Вслепую шаря руками, пока уворачивался от жгучего песка, он наткнулся на что-то круглое и твердое. Швырнул, не глядя, в обидчика. Будь это просто камень или обломок чего-нибудь, желающий поживиться вряд ли бы изменил свои кровожадные намерения, но брошенным оказался череп. Сознание еще теплилось в костяной коробке. Клацнув, зубы впились падальщику в спину и, взвизгнув, тот устремился прочь.       Опираясь на подобранную в песке берцовую кость, второй раз спасшийся тяжело поднялся. Его качало от слабости, но он упрямо переставлял тощие ноги. Немного утихшая в ходе борьбы боль снова набирала силу, и теперь точно можно было определить, где она гнездится: в животе. Там то скулило, то урчало, активно переваривая собственные ткани. И бредущий ясно мог видеть, к чему это приведет: обездвиженные тела с вскрытыми брюшными полостями валялись тут и там. Ими не интересовались даже падальщики, потому что высохшие полностью изъели себя.       «Не хочу, — думал бредущий, — не хочу так! Жить хочу! Жить! — и повторял, чтобы помнить, чтобы ни в коем случае не забыть: — Не гниль! Не гниль! Не гниль!»       Идти становилось все тяжелее. Его упорно пригибало к земле, на колени, в копошащуюся массу падальщиков, мордой в устилающие песок экскременты.       — Не гниль, не гниль, не гниль, — напоминал он себе, вынужденный опускаться и куда-то ползти.       Его окружали, пихали, толкали, наступали на руки и общим потоком несли к цели.       Возвышавшуюся на пустынном берегу громаду ползущий сначала принял за гору. Но неизвестное нечто пророкотало, испуская вихри зловония, и пошевелилось. Оно еще было живым. Пока. Гигант, пораженный болезнью настолько, что уже не мог встать, не мог защититься даже от наплыва жадной мелюзги. Огромное тело разлагалось, источая такой смрад, что, находясь рядом, было трудно дышать. Вот только падальщиков это не останавливало. Алчущая еды толпа штурмовала великана снова и снова, волнами и поодиночке, впивалась зубами в тлеющие ткани, раздирала остатками пальцев склизкие покровы, пила гной и кровь.       Гигант стонал и слабо сопротивлялся, пытаясь стряхнуть трупоедов. От его огромной лапы, визжа, разбегались трусливые, сильнее прижимались и глубже вгрызались жадные, на ходу чавкали оторванными кусками голодные.       — Жрать! Жрать! Жрать! — витало над всем, отравляя воздух сильнее, чем зловоние гниения, и одурманивая фатальнее страха.       — Жрать, чтобы жить… жрать, чтобы жить, — застонал ползущий.       Издевательский смех перекрыл жалкое скуление.       — Жить? — переспросил один из падальщиков, довольно слизывая с рук гнойные подтеки. — Здесь нет права на жизнь. Только на боль.       Жгучая волна ударила сразу по всем остаткам нервов. Ползущий завыл, в порыве отчаянья вгрызаясь в загаженный песок.       — О да! – протянул падальщик. — Это она… — а затем навалился сверху, — не гниль еще? — острые обломки пальцев принялись быстро ощупывать вдавливаемое в песок тело.       Обследуемый забарахтался, надеясь хотя бы скинуть приставшего. Снова забивался, жег и душил песок. Стремление вырваться на несколько мгновений перекрыло даже боль, но подорвало силы.       — Жаль. Совсем не гниль, — хрипел над ухом падальщик, потираясь о плененного мерзким торсом и шестью конечностями. — Люблю трахать гниль. Мягкая, теплая, вязкая… люблю трахать… — и, напирая, скользил все быстрее, так что напрягшаяся плоть начала царапать поясницу пойманного.       Боль и слабость требовали поддаться, прекратить сопротивление, ведь все бессмысленно, а боль все равно сожжет сознание.       — Не гниль, не гниль, — упорно шептали потрескавшиеся губы.       Падальщик уже раздвинул ему ноги и, сместившись назад, исходил слюной, глядя на открывшийся вход. Холодные капли, падая на растянутые в стороны ягодицы, заставляли вздрагивать.       — Гниль! — вдруг оживились вокруг. — Жрать! Жрать! — и сплотившаяся толпа в едином порыве понеслась на очередной штурм, попутно увлекая за собой неудавшегося насильника.       В третий раз спасшемуся пришлось вставать, чтобы не затоптали. Его подхватили и тоже понесли вверх. Вот только на подъем сил не было. Пришлось падать от одной группы спешащих на аппетитные вершины к другой.       Время уходило слишком быстро. Желудочные соки разъедали его же плоть, нужно было что-то немедленно бросить в беснующуюся утробу, пока он еще мог.       Кое-как отбившись в сторону, тоже попытался вгрызться в издыхающего гиганта, но плохо держащиеся зубы тут же посыпались изо рта, лишая надежды на жизнь. Всхлипнув, неудачливый падальщик принялся скрести гибнущего ногтями, но слабыми были уже не только кератиновые наросты, а сама кожа и даже кости. Подушечки пальцев быстро треснули, кровь и ошметки мяса окрасили раздираемый покров. Обманувшись, несчастный припал к темным разводам, но все, что ему досталось – жалкие капли, собранные алчущим языком.       Раззадоренный надеждой на пищу прожорливый оплот, так ничего и не получив, ответил ударом изнутри, заставив захлебнуться слезами и воплями. Только останавливаться было нельзя. Необходимо карабкаться вверх, где, облепив язвы, чавкала армия падальщиков, иначе не выжить.       Руки скользили по собственной крови. Опадая, плоть все сильнее обнажала кости пальцев. Ползущему было не выиграть гонку за выживание, соперники оказались слишком сильны и проворны, по нему ползли, его толкали и отбрасывали вниз. Скатись карабкающийся к самому подножию, и ему уже не суждено подняться. Разум постепенно отступал, давая место инстинктам, и вот уже повинуясь только животному чутью, извиваясь, он полз на самый отвратительный запах.       Ожидания оправдались. Гнойник, возвышавшийся над страждущим метрах в трех, прорвался, и благодатное зловоние полилось вниз. Терзаемый голодом взахлеб пил хлещущую сверху зеленоватую манну. Вязким потоком она падала на лицо, грудь, спину, облепляя и обволакивая.       Мутный экссудат, переполненный жирами, микроорганизмами и гниющими клетками влился в иссушенную плоть, возвращая ей силы и только раззадоривая голод. И теперь спасенный знал, что нужно делать. Оголившиеся и частично сломавшиеся кости фаланг лучше, чем целые пальцы, справились с разрыванием покровов, и новый падальщик жадно вгрызся в рану. Гнилостные соки наполнили рот, затем пищевод, а потом и желудок. Отвратительный вкус и запах теперь только раззадоривали аппетит.       Жаждущий пил, пока мог, смачно причмокивая. Живот вздулся, и наступило долгожданное отупляющее насыщение. Больше ничего не хотелось, даже двигаться. Сложив остатки конечностей, переевший скатился вниз, оказавшись среди таких же раздувшихся паразитов, как и он сам.       В копошащемся море падальщиков чавкали и суетились только трусы и лентяи, считающие верхолазание неудобным способом насыщения. Они предпочитали рыскать внизу, среди разморенных перееданием и караулить, когда чье-нибудь брюхо не справится с принятым и взорвется. На такого бедолагу набрасывались всем скопом и обгладывали до костей.       Отяжелевшего и расслабившегося новоиспеченного падальщика подкараулил какой-то неугомонный паразит. Возбужденно шамкая: «Трахать! Трахать!», резко надавил ему на переполненное брюхо. Питательный субстрат вырвался наружу, выбрасываемый рвотным сокращением. Еще раз надавил, и еще раз выплеснулось. Мучимый пытался барахтаться, отпихнуть, отодвинуться, но слишком отяжелев, не смог даже этого. Насильно извлеченная пищевая масса обильно текла по лицу и шее. Измазав ею остатки кисти, падальщик толчком внедрил конечность переевшему в ректум.       Захрипев, мучимый еще активнее замахал руками и ногами, пытаясь хотя бы перевернуться и уползти. Но его раздувшееся тело крепко держали одной рукой, а второй – грубо наяривали в анальном отверстии. Было больно и противно от собственной беспомощности, ведь даже кратковременное дерганье конечностями заставило тяжело хрипло дышать.       — Пошел! — стонал терзаемый. — Пошел! Не гниль!       Его не слушали. Возбудившись и полностью окрепнув в алчном желании совокупиться, падальщик навалился сверху, еще сильнее налегая на переполненное брюхо, внедрил половой орган на всю длину и быстро заработал бедрами. Несчастный организм тут же ответил обильной рвотой. Насилуемый едва не задыхался от заливающих лицо желудочных извержений. Стонал, кричал, ругался и пытался вырваться из-под совершающего резкие фрикции тела. Все было бесполезно, паразит справлял нужду, не обращая внимания на потуги жертвы.       Быстро двигаясь, насильник разрывал стенки канала, довольно хрипел и брызгал слюной. Так и не совладав с мучителем, терзаемый перестал бесполезно размахивать конечностями, а, стараясь захватить как можно больше песка, принялся забрасывать этим врага. Падальщик недовольно заревел, но желание довести все до конца было слишком сильно. Зажмурившись и втянув голову в плечи, он продолжил резкие поступательные движения, отчего жертву обдало новой волной рвотных масс.       Почти захлебнувшись, терзаемый перестал сопротивляться. Довольное похрюкивание стало отдаляться, боль затихать, существо окутало спасительное смиренное равнодушие. Однако, впившиеся в приступе удовольствия «когти» насильника вызвали новый взрыв ярких эмоций. Жертве пришлось лицезреть, как мучитель задрожал в приступе восторга, изливая семя, а затем оторвался и свалился рядом.       Израненный проход ныл, кислота желудочного сока, попавшая в глаза, жгла. Хотелось замереть и истлеть. Вот только обильно пролитые питательные жидкости привлекли немало желающих поживиться. Рыщущие примчались на запах и набросились на изможденных совокуплением. Сначала одолеваемый голодными пытался уклоняться, но жаждущие были слишком настойчивы, к тому же беззубые пасти не могли укусить, в дело шли только языки. Быстро и проворно множество влажных и шершавых органов принялись слизывать с лица и груди жертвы остатки рвоты.       Самое же завидное лакомство досталось пристроившимся у нижней части тел. Верткие проводники вкуса сначала наперебой скользили по перепачканной кровью промежности, то и дело, задевая стянутое мышечное колечко жертвы, дразня странными в своей приятности ощущениями, а затем, осмелев, стали пробиваться внутрь. Первые полминуты ставший угощением извивался, стараясь увернуться, но потом ощутил долю удовольствия, расслабился и сильнее расставил ноги.       Жаждущие лакомства внедрялись все глубже, чтобы суметь достать излитую в ректальный проход сперму, доводя жертву невольными ласками до стонов. Особо ретивые увлеклись вылизыванием половых органов насильника и пострадавшего. И если трудившимся над удовлетворившимся мало, что досталось, то обратившим внимание на жертву повезло больше. Быстро затвердев, плоть сначала одаривала их смазкой, но потом терзаемый жадными языками не выдержал. Слишком приятными были ощущения, слишком яркими и пробирающими, и пусть виновниками происходящего были мерзкие падальщики, наслаждение существовало и доставалось именно ему. Под довольный стон сперма вырвалась и угодила в алчные пасти в качестве трофея.       Получив желанную порцию, паразиты расползлись.       Правда, в покое ненароком осчастливленного не оставили. Через какое-то время его беспомощная тушка снова привлекла похотливое внимание проползавшего мимо, и все повторилось.       В конце концов, переварив все потребленное, восстановив силы и осознав новые желания, недавняя жертва поднялась и направилась к ближайшему толстобрюхому паразиту. Следуя указанным путем, он надавил на вздувшееся чрево, добиваясь рвоты, а затем использовал дурнопахнущую жидкость в качестве смазки. Переевший, как когда-то сам насильник, ничего не смог сделать. Выбранный был рывком перевернут на бок и беззастенчиво оприходован. Бывшая жертва не сдерживалась, хрипела и постанывала, поддаваясь приступам удовольствия. В похотливых фрикциях он бился до одурения, пережил несколько оргазмов, а потом еще и был вылизан жаждущими поживиться.       Так и понеслось. Едва голод и боль снова заявляли о себе, новоиспеченный падальщик вместе с сотнями других штурмовал гигантскую умирающую тушу, ловко используя все шесть конечностей, чтобы взбираться по головам и спинам конкурентов. Там он напивался крови и гноя до изнеможения и отбывал вниз на покой. Среди тысячи других его находила чья-то жажда совокупиться и терзала до тех пор, пока не наполняла проход семенной жидкостью. Все повторялось и повторялось, последовательно и неотвратимо. Его использовали, потом кого-то использовал он сам.       В остальном каждому было наплевать на каждого. Все существовали для того, чтобы жрать, и жрали для того, чтобы не чувствовать боли.       В замкнувшемся кругу было спокойно и предсказуемо, а главное - сытно.       Вопли: «Косиноги!!!» — разорвали привычное течение существования.       Осоловевший от регулярных перееданий, уже несколько раз подряд грубо использованный, когда-то спасшийся лежал в это время среди таких же толстобрюхов, как и он, и бездумно смотрел в вечно затянутое дымом небо. Чужие крики ужаса его не беспокоили, такое происходило постоянно, кого-то разрывали, кого-то съедали. Ну и пусть. Сам-то он благополучен. И внезапно над ним появилось то, что еще способно было удивить обленившееся создание.       Словно пришельцы из другой реальности, те, кого именовали косиногами, величаво и грациозно двигались по усеянному падальщиками берегу. Черные и блестящие, они тоже еще сохранили антропоморфные очертания: голова, руки, торс, а вот ниже шли уже длинные, более пятнадцати метров тонкие ноги. Как шестипалые пауки, косиноги передвигались при согнутых, вывернутых наружу коленях. Им была безразлична наземная возня, они не смотрели, куда наступают, и совершенно безжалостно вонзали острые, словно копья, ноги во все, что оказывалось у них на пути, даже не пытаясь перешагнуть или обойти.       Среди падальщиков началась паника. Те, что были попроворнее, разбежались в стороны от смертоносной тройки, но ленивые перепившие паразиты сбежать не могли. Раздувшиеся животы, бурлящие от гнилостных соков, не позволили подняться на короткие конечности. Падальщики беспомощно барахтались, словно перевернутые вверх брюхом жуки, и также, как жуки, становились жертвами чужого безразличия. Разящие ноги впивались в животы, пробивая паразитов насквозь. Кто-то лопался, забрызгивая содержимым близлежащих, кто-то оглушительно кричал от боли, кто-то просто сдувался, становясь плоским, подобно голодному клещу.       Когда-то выплывшего обуял ужас, и он бесполезно махал обрубками, пытаясь перевернуться и убежать. В приступе страха, извергнув все, чем успел недавно поживиться, он вдруг забормотал давно забытое:       — Не гниль, не гниль, не гниль…       Несколько отрезвленный вспышкой ужаса разум неожиданно восхитился грациозностью и недосягаемостью безразличных мучителей. Они плыли над устланным мерзостью пляжем, такие далекие и такие отстраненные, что хотелось верить в то, что где-то все по-другому.       Пройдя полосу, густо усеянную перепуганными паразитами, косиноги дошли до зоны обглоданных костей и иссушенных останков, а затем исчезли, последовав дальше. Это так поразило почти очнувшегося, что он сел, приняв совсем забытое вертикальное положение.       — Куда уходят косиноги? — спросил он сам себя, но ответа, конечно, не нашел. — Куда уходят косиноги? — произнес он громче, надеясь узнать это от окружающих.       — Уходят! Уходят! — загалдели падальщики. — Ушли! Ушли! — ободрилась толпа и снова заспешила по своим делам: шуршать и чавкать.       Когда-то спасшийся долго смотрел туда, где исчезли черные монстры, продолжая шептать: «не гниль». В однообразии бесконечности все растянулось настолько, что он сам поверил в это утверждение, а поверив, пополз в ту же сторону. Расталкивая паразитов, отбиваясь от оголодавших падальщиков, куда-то стремящийся прокладывал свой путь в направлении, противоположном общему движению к счастью и сытости.       За зоной рыщущих лентяев шла полоса оттесненных. Здесь толпились самые хилые падальщики, подбирающие чужие объедки, всегда голодные и с трудом думающие от боли. Куда-то бредущий, как довольно упитанный объект, вызывал закономерный интерес, но все, что местные отбросы пока себе позволяли: трусливо бежать следом. Зато их набралась целая стая. Нетерпеливо поскуливая, они ждали удобного момента, чтобы напасть.       Путнику ничего не стоило обратить их в бегство, когда он был полон сил, но сейчас накопленная энергия быстро покидала тело. Снова начала тревожить боль. Пока еще глухо, но уже хорошо ощутимо, заставляя вспоминать, что его ждет, если опять не наполниться до отказа.       Переступающие обломки конечностей утопали в песке, тот все также жег, но разрастающееся внутри пламя беспокоило сильнее. Съесть здесь было нечего. Песок, испражнения и кости. А невидимая граница оставалась так далеко…       Обессилившие конечности подогнулись, он рухнул. Тут же впившийся в кожу жар заставил надрывно хрипеть. Этот неприятный звук послужил сигналом, жаждущая телесных соков толпа, обгоняя друг друга, ринулась к нему.       Понимая, что сейчас не отбиться даже от кучки таких отбросов, пытавшийся сбежать зажмурился и судорожно вздохнул, а потом, собрав все силы, встал вертикально. Голодная толпа замедлила бег и стала приближаться уже не так уверенно.       — Не гниль. Не гниль. Не гниль, — забубнила предполагаемая добыча.       Шайка пошла еще медленнее, пока совсем не остановилась.       Пытающийся спастись набрал в легкие побольше воздуха и гаркнул:       — Не гниль!       Взвизгнув, толпа кинулась врассыпную.       Почти очнувшийся тяжело опустился на четвереньки и побрел обратно в уютный мир вокруг гниющей туши.       Однако мечта не умерла, а всплывшие в памяти слова не желали забываться. Выставляя в небо переполненный живот, пытавшийся бежать неизменно грезил, что прийдет косиног… поэтому, когда монстры снова появились, он знал, что делать. В отличие от трусливо верещащих и разбегающихся, он сам полз на встречу разящим ногам, просил, почти умолял заметить его, кричал, ругался, даже плакал. Хладнокровные твари были совершенно равнодушны, и это равнодушие сделало свое дело, один из гибких отростков все же вонзился в подставляемое тело, пробил ненасытное брюхо и на мгновение пригвоздил к земле.       Издав радостный возглас, на время потеряв от шока чувствительность, мечтающий сбежать схватился за роковую ногу двумя руками и сделал несколько рывков, загоняя упругий стержень глубже в себя. Совершая очередной шаг, косиног поднял пронзенного над землей и перенес дальше вперед. Драгоценная влага хлестала из раны, оставляя алый след.       Тут задрожали руки; тело, наконец, ощутило всю полагающуюся волну раздирающего жара. Кричать нельзя было, только глухо давиться в спазмах. Но идущего напролом не останавливало и это, обхватывая гибкую ногу чудовища локтями, незваный пассажир изо всех сил старался ползти вверх, глубже и глубже насаживая тело на переносчика.       Заметив на ноге нежеланное нечто, монстр сделал попытку стряхнуть прицепившийся мусор. Тогда отчаянный беглец насадил на короткие боковые шипы чудовищной конечности и руки. Колючки пробили остатки предплечий насквозь. От безумной боли потемнело в глазах. Дыхание надорвалось. В легких захлюпала кровь.       — Не гниль, не гниль, не гниль, — жарко шептал беглец, пытаясь всем телом срастись с чудовищной ногой.       Через мгновение он перестал что-либо понимать. Голова, столкнувшись с невидимым барьером, оторвалась и шлепнулась в кучу экскрементов.