дружище

Серые стены, серые окна, серая мебель – все вокруг серое и до невозможного тоскливое. Даже небо серое, морщится Намджун, оглядываясь по сторонам. Серые лица, серые вздохи, серая, пресная жизнь... Одна радость – воздух чистый и легкий, почти кристально-звонкий, и дышать им одно удовольствие. Надышаться перед смертью, саркастически шутит Намджун, прежде чем успевает себя одернуть. Слава богу, не в слух. – Ты не бойся, тут все неактивные, – говорит Юнги, подразумевая незаразную форму туберкулеза. – Других сюда не берут, по крайней мере, я не слышал. Юнги болтает что-то еще, но Намджун его не слушает, разглядываясь по сторонам. Не каждый раз бываешь в идеальном месте, чтобы умереть. – Ты не думай, что тут все так уныло. Вечерами начинается подпольное веселье. Некоторые даже алкоголь проносят. Иногда сбегают компаниями, – Юнги толкает тележку с чистым бельем вперед, но запинается, и накрахмаленные простыни едва не валятся на пол. Намджун подхватывает их на автомате и с любопытством смотрит на Юнги. Тот вздыхает и укладывает белье обратно. – Знаешь, они так наивно делают вид, что верят, что вернутся сюда. На это больно смотреть. Намджун не отвечает. – А ничего, что я перекантуюсь тут? – спрашивает он, когда Юнги приводит его к небольшой палате. Юнги фыркает. – Да тут пусто совсем. Вся верхушка укатила по курортам. Остались персонал да пара неудачников. Дай бог чтоб десяток насобирался. Намджун невразумительно мычит, присаживаясь на кровать; панцирная сетка прогибается под его весом. Ему всего-то нужно перекантоваться пару деньков в горах, пока не наладится с погодой, а Юнги предложил помощь. Санаторий для болеющих туберкулезом – не ахти гостиница, но денег у Намджуна на что-то поприличнее нет. Он заперт в этих чертовых горах из-за чертовых лавин и чертовой слабенькой машины, а Юнги сам предложил, заверив, что все уладит. Форма медбрата ему, кстати, очень идет. – Вечером заходи, – говорит Юнги на прощание, называя номер палаты. Намджун кивает, выцарапывая цифру в блокноте. Почему нет? Юнги водит его по территории, показывая то да се. Иногда встречаются постояльцы – окидывают Намджуна пристальным взглядом, а потом вежливая пустая улыбка и торопливые шаги. Под их взглядами Намджуну становится неуютно, и ощущение усиливается только, когда они приходят в некое подобие местного бара – естественно, никакого алкоголя, все прилично. Это, наверное, то, что чувствуют молодые немцы в Освенциме – вроде сам ни в чем не виноват, а осадок мерзкий на дне клубится. Он здоровый, молодой и счастливый, с кучей планов на будущее, а они, эти полуживые полулюди, смеют смотреть на него как на... Намджун морщится и прикладывается к фляжке с коньяком, которую выудил из нагрудного кармана. Вот и пригодилась. Рядом с ними на диванчике пристраивается какой-то пацан. Как и все остальные, этот тоже пялится – но немного по-другому. Без затаенной ненависти, что ли... Намджун разглядывает его краем глаза, пока голос Юнги не вырывает его из собственных мыслей. – А, Чимин... Чимин немного вздрагивает и округляет глаза, словно изумленный тем, что его заметили. Юнги по-свойски обнимает Чимина за плечи и почти притягивает его к Намджуну. – Это Чимин, и он гниет. Чимин несмело улыбается и опускает глаза. Намджун уже готов услужливо засмеяться с отпущенной Юнги шутки, но его взгляд падает на выглядывающий в вырезе черной пушистой кофты бинт. Очень хочется ударить Юнги. Это Чимин, и он гниет. У Чимина улыбка какая-то жалобная, и сам он весь какой-то жалкий и просящий, когда садится рядом. Юнги матерится в телефон, извиняется и уносится в коридор – одному из постояльцев стало плохо. Намджун раздумывает, предложить Чимину коньяка или все же не стоит, и в итоге прячет флягу в карман, неловко опуская глаза. Чимин красивый. Это Намджун определяет сразу, разглядывая паренька из-под полуопущенных ресниц. Даже несмотря на синяки под глазами и едва проглядывающие скулы, на месте которых явно должны быть пухлые щеки, – все равно красивый. Его кожа напоминает Намджуну старую яркую бумагу – изможденно-серая, словно потерявшая все краски. Чимин ловит пристальный намджунов взгляд – и смущается, отводит глаза в сторону. – Если тебе неприятно находиться рядом со мной, я уйду. Голос у Чимина тихий-тихий, но приятный и мягкий, будто любимый кашемировый шарф. Об него хочется ласкаться, об этот приятный голос, так что Намджун не сразу улавливает смысл сказанных слов. – Я... нет, что ты. Нет. Намджун ненавидит оправдываться. Он оглядывается вокруг – и обжигается о злобно-приветливые фальшивые взгляды компаний из двух-трех человек, рассевшихся по углам. У одной девушки трубка торчит из носа. Вторая прикрывает маской повязку, скрывающую отсутствие носа. Дерьмо. Дерьмо и гниль. Умирающие злобные скелеты, осуждающие Намджуна за то, что он – живой. – Хочу уйти отсюда, – вырывается само собой. Чимин смотрит пристально – его глаза кажутся огромными на изможденном лице – и неожиданно улыбается широко и искренне. – Пойдем, – протягивает раскрытую ладонь. Намджун, поколебавшись секунду, накрывает ее своей. У него ужасно горячие ладони. От них словно живым огнем веет, думает Намджун, сжимая маленькую ладошку в своей руке, пока Чимин ведет их по коридорам. Вверх, по лестнице, коридор, снова вверх и аж до запертой на щеколду двери на последнем этаже в конце. – Сможешь открыть? Ее надо поддеть плечом, – говорит Чимин и отходит в сторону. Намджун пожимает плечами. Дверь поддается на раз-два, и в коридор врывается морозный воздух. Чимин шагает наружу и манит за собой. – Об этом выходе и не помнит уже никто, наверное, – говорит Чимин, обводя рукой крошечный открытый балкон. Намджун ступает вперед; снежинки сминаются под его ногами о жесткий скользкий кафель. Перед глазами – непроглядная тьма; только пару минут спустя привыкшие к темноте глаза различают очертания гор. Ветер пробирается даже под одежду; снег хлещет по лицу. Чимин ежится, обхватывает себя за плечи руками и садится на корточки. Намджун присаживается рядом. – Я раньше приходил сюда часто, – говорит Чимин через время. – А сейчас? – Намджун спрашивает без задней мысли, но Чимин опускает голову и отвечает через пару минут. – Я не могу применять силу. Швы разойдутся. – Оу, – Намджун запинается и дает себе мысленную пощечину. – Прос... – Не надо, – Чимин перебивает почти со злостью. Неловкая тишина повисает промозглым холодом. Намджун одергивает пиджак и запоздало соображает – Чимин-то наверняка совсем продрог в пушистой кофте. Вон, даже губы дрожат от холода. Или..? Когда на его плечи опускается затертый пиджак, Чимин вздрагивает. Он вскидывает возмущенный взгляд, но Намджун успокаивающе хлопает его по плечу, и Чимин неожиданно расслабляется, прикрывает глаза. Рука Намджуна так и остается на его плечах. Они сидят молча, пока телефон Намджуна не разрывается от звонка Юнги. – Сделай так, чтобы он меня не заметил, – просит Чимин, когда Намджун закрывает за ним дверь. Намджун открывает рот, но Чимин подмигивает заговорщески и убегает, а Намджун еще долго плутает по коридорам. – Ты где был? – негодует Юнги. – Метель, простудишься в два счета, а я еще за тобой бегать не нанимался. Намджун только собирается успокоить его, что все хорошо, но Юнги задается вопросом: – А Чимин где? – В палату ушел почти сразу, – Намджун врет, не моргнув и глазом. Уже в палате Юнги, после изрядной порции алкоголя, рассказывает про рак легкого и туберкулез, особенный случай, и вываливает на Намджуна кучу медицинских терминов, из чего Намджун понимает одно: Чимин умирает. Умирает быстро и мучительно, и дни его можно сосчитать на пальцах. Поэтому и сидит здесь, не имея возможности выйти куда-то еще. – Он рассказывал мне, что летом поедет на море с сестрой. Чувак, я чуть не рыдал. Дерьмо, все дерьмо... – вещает Юнги заплетающимся языком и скоро желает Намджуну спокойной ночи. Намджун не спит всю ночь. И то, что он с утра с размаху врезается в Чимина, попросту не заметив его, естественно и предсказуемо. – Ой, – Чимин тихонько вздыхает, и вздох его больше похож на девичий. Намджун подхватывает Чимина под руки, тот покачивается, восстанавливая равновесие, и выдыхает снова удивленно, будто поражаясь тому, что избежал встречи с полом. – Спасибо, – благодарит Чимин, и Намджун выпускает его даже с сожалением. Чимин бросает несмелое "увидимся" и спешит вдаль коридора. За ним остается тяжелый шлейф медицинского химического запаха. Намджун стоит истуканом, пока Чимин не юркает в какую-то дверь. В руках ощущается смехотворно ничтожная тяжесть чужого тела. Вообще-то у Намджуна были планы, но Юнги протараторил про срочный вызов и приступ и сбежал, так что Намджун без малейших угрызений совести остановился напротив двери, номер которой он ни в коем случае не запоминал. Намджун разворачивается на носках, думая, что Чимин на процедурах или гуляет или еще где, но раздается тихое "войдите", и Намджун открывает дверь. – Я знал, что это ты, – улыбается Чимин. – Здесь никто никогда не стучит. Чимин говорит что-то еще, но Намджун не слышит, ослепленный солнцем. Солнцем и морем. Фотографии, рисунки, полароиды. Солнце на потолке и стенах. Море под ногами и вокруг. Синее, голубое, желтое, песочное, и даже воздух, кажется, прогоркло-соленый. Чимин дергает уголками губ и отворачивается, торопливо хватая и натягивая свитер, но Намджун все равно успевает в вырезе майки заметить шрам на спине. Чимин гниет – эхом отдается по гнилой ранке где-то слева, там, где бьется. Чимин рассказывает мягко, неторопливо, что-то спрашивает и тогда слушает внимательно, показывает пальцем от картинки к картинке, и оглаживает загнувшиеся края бумаги. Это невыносимо, думает про себя Намджун, хотя у него – охренительная пустота. Это должно быть невыносимо – слушать, как Чимин рассказывает про море – про соленые брызги и грязную пену, про дельфинов, которых никогда не видел, но хотел, про ракушку, в которой слышно волны. Рассказывает – и улыбается так солнечно, что кажется, будто его волосы и вправду растрепаны морским бризом. Рядом с ним Намджун – забывает. Честно забывает обо всем – кто они, где и когда – и вспоминает только тогда, когда Чимин несмело отпивает из предложенной фляги с коньяком. – Тебе нельзя, наверное, – пугается Намджун, но Чимин смеется и накрывает его руку своей. – Мне все можно, – мягко говорит Чимин, глядя Намджуну в глаза, и в голосе его столько неприкрытой безысходности, что впору только выть. Но Чимин отпивает еще и мечтательно рассматривает изрисованный волнистыми линиями потолок. – Я разрисовывал его два года почти. Это было тяжело, особенно после шва на спине. Один раз психанул и начал все заново, потому что не нравилось, – Чимин смеется, опуская голову, и приваливается Намджуну на плечо. Совсем легенький. Нужно что-то сказать. Что-то теплое и важное, наверное. Что-то уместное и не жалкое ни в коем случае. Что-то, что можно сказать пареньку, который рисовал на потолке море, а на полу – собственной кровью, хлыщущей из изодранных болезнью легких. – Дружище, – говорит Намджун и треплет Чимина по плечу. Чимин слабо улыбается в ответ. Он вообще много улыбается – по пустякам и просто так растягивает вечно сухие губы в улыбке, а иногда даже смеется, и смех у него тихий и приятный. А один раз Намджун даже заставляет Чимина смеяться во все горло – когда рассказал, как лохонулся с зачетом по праву на втором курсе. Чимин смеялся, хватаясь за живот, смеялся высоко и визгливо, и сгибался пополам, когда Намджун хлопал его по плечу, утирал проступившие слезы, а потом как-то резко отвернулся и затих – на секунду. Испачканный красным платок Намджун заметил только через час, когда тот выпал прямо на серый больничный паркет. Красные расплывшиеся пятна – видно же, что свежие. Чимин вспыхивает и прячет платок за спину. – Что это? – Ничего. Намджун с трудом заставляет себя промолчать, а Чимин берет его за руку и ведет на чердак. А потом на кухню, куда его пускает до безобразия тощий главный повар, а потом во внутренний дворик, где почти не холодно, а потом по коридорам дальше и дальше, к улыбкам и покрасневшим щекам. Чимин ведет себя совершенно не так, как представлял Намджун – хотя, что Намджун знает о людях, которые вот-вот... – Дружище, – повторяет Намджун, когда Чимина сгибает пополам от кашля снова, а красным окрашивается намджунова ладонь. Чимин улыбается и заходится в кашле снова. На следующее утро он не встает. Но улыбается все равно так, будто это не у него не хватает сил, чтобы даже подняться с постели. Будто это не его температурная кривая устрашающе ползет вверх – Намджун разглядывает приколотый кнопками график, и даже его скудных знаний хватает, чтобы понять – дело хреново. Чимин словно не слышит врача, который прощупывает его бинты и недовольно советует "я бы не хотел посторонних в палате". Чимин улыбается и смотрит на море. Намджун смотрит на Чимина. Никаких посторонних, ага. – Дружище, – говорит Намджун шепотом, когда Чимин забывается редким сном, и ерошит мягкие каштановые волосы. Через несколько дней Чимин уверяет, что ему лучше, и Намджун сопротивляется его уговорам не дольше десяти минут. Это странно – видеть его таким устрашающе-бледным, но Чимин улыбается так отчаянно, что у Намджуна сил нет ему отказать. – Я думал, они меня раздавят, – тихо говорит Чимин, когда они бредут по залитым солнцем серым коридорам. – Стены, – добавляет он на непонимающий взгляд. – Чертовы стены. Блять, как все заебало, – Чимин опирается на стену, а Намджуну впервые нечего сказать. Нечего сказать парню, которого он знает четыре с половиной дня. Который за четыре с половиной дня привязал к себе одними измученными улыбками и нарисованным морем. Который гниет. Мать его, гниет заживо и харкает кровью. В которого Намджун... – Блять, – Чимин резко бледнеет и Намджун едва успевает его подхватить. В палату он доносит его на руках. Это просто смешно, что Намджун даже не запыхался. Чимин ниже его на голову, а весу в нем как в подростке. Чимин садится на кровати и отчаянно мотает головой на вопрос о враче. Он дышит быстро и мелко, по его красивому бледному лицу катится пот, а пальчики комкают серое больничное покрывало. – Пройдет, – выдыхает Чимин, прикрывая глаза. Намджун укрывает его одеялом и пару минут смотрит на контакт Юнги. Юнги, от которого он морозится третий день. Юнги, который может помочь. У Чимина выравнивается дыхание, и он вроде бы засыпает. Намджун прячет телефон. Так невыносимо мучительно следить за каждым вдохом. Когда сердце екает, если случается задержка на полсекунды, секунду, вторую – а потом грудная клетка едва заметно приподнимается и опускается: вдох – выдох. Следить за сердцем человека, у которого априори нет будущего. На следующий день Чимин уверяет, что чувствует себя хорошо. Он и вправду выглядит лучше: его щеки розовеют, а глаза блестят. Чимин целый день пребывает в каком-то лихорадочном возбуждении, и только после обеда шепотом раскрывают Намджуну секрет: у них намечается вылазка в селение. Намджун слушает, сдвинув брови. Просто так получилось, что он и правда забыл про то, что кроме них, в огромном санатории живет еще десяток полуживых скелетов. Девушка в маске вместо носа смеряет его презрительным взглядом. – Пойдешь со мной? – просит Чимин и быстро добавляет: – Мне ведь опять может стать плохо. – Это нечестно, – строго говорит Намджун и прикидывает, во что бы потеплее укутать Чимина. Они едут в деревню на санях – а иначе никак: все вокруг укрыто снегом. Еще с утра диктор объявил, что в горах очередная лавина, что для Намджуна означало только одно: сидеть ему в санатории еще неделю. Если не больше. Заведение, в которое они заходят, даже кабаком сложно назвать – деревянные стены, грязные столы и пьяный вдрызг официант. Но все вокруг по-настоящему оживляются – девица без носа кокетливо улыбается тучному бледному мужчине, а две анорексичного вида дамы перешептываются словно школьницы. – Тебе же нельзя, – шепчет Намджун, когда Чимин заказывает себе бренди. Чимин сверкает довольной улыбкой и добавляет пошатывающемуся официанту: "два". Они целуются на заднем дворе, где темно и холодно просто до ужаса. Ветер пробирается сквозь толстую намджунову куртку, и Намджун сгибается в три погибели, прикрывая Чимина собой от секущего снега. Но снежинки, кажется, испаряются на чиминовых щеках, не оставляя и следа влаги. Ужасно горячий. Такой невыносимо теплый и отзывчивый. Будто вся жизнь собралась выплеснуться брызгами шампанского, возмещая потерянные безвозвратно дни. У Чимина на губах все еще привкус крепкого дешевого алкоголя. – Я так счастлив, – шепчет он, слабо переплетая их пальцы. Они возвращаются в санаторий раньше остальных и проходят абсолютно незамеченными. Чимин не выпускает намджуновой руки, пока за ними не закрывается дверь в палату. Чимин горячий как печка, он жмется всем телом, пока Намджун выставляет будильник, и от него просто веет жаром. Краем разума Намджун понимает, что это не есть хорошо. – Дружище, – шепчет Намджун в каштановую макушку, пока Чимин сопит ему в плечо. Главное – свалить до обхода. Намджун уходит на цыпочках, едва прикрывая за собой дверь – и сталкивается с Юнги нос к носу. – Я, конечно, подозревал, но блять, – Юнги чешет в затылке и смотрит укоризненно. – Намджун, он же... – Не было ничего, – ворчит Намджун, отступая на шаг назад. Юнги недоверчиво качает головой и выдает совсем неожиданное: – Ну и еблан. И добавляет: – Ты жe нихуя не знаешь об этом. И совсем тихо: – Я подозревал, что ты выкинешь что-то такое, но... Еблан. И уходит. Намджун обалдело смотрит ему вслед. Ничего не было – но случается. Случается так по-летнему лениво и мягко, что, кажется, под сеткой кровати прячется кусочек нагретого солнцем пляжного песка. Солнце бьет в глаза, так что даже жмуриться – больно. Чимин кажется таким хрупким, что его страшно сломать. Поранить. Разбить. На его щеках горит нездоровый румянец, и он не то что горячий – раскаленный, обжечься страшно, а еще у него дрожат пальцы и губы. Чимин выдыхает очень трогательно и почти по-девичьи, когда Намджун водит губами по старому шраму по спине. У него лопатки выступают обломками крыльев и позвонки выпирают так, что натягивают тонкую, словно пергамент, кожу. Чимин пытается свернуться клубочком, чтобы закрыться, и Намджун перехватывает тонкие запястья, разводя почти насильно, потому что нет, ты для меня самый красивый, только не закрывайся, только не думай даже, только... Тик-так, тик-так. Стрелки бегут вперед, диктор по радио объявляет о том, что погода улучшается, Чимин подставляет лицо солнцу и мечтательно говорит: – Ты скоро поедешь домой. – Поехали со мной, дружище? – спрашивает Намджун, притягивая того к себе. Чимин смеется и заглядывает в глаза: – Поехали. Чимин хочет сказать что-то еще, но снова заходится кашлем, и Намджун сразу же вызывает врача, естественно, умалчивая о том, что перед этим они сидели на открытом заснеженном балконе, пили коньяк и целовались. Ах да, Намджун еще курил. Ужас. Просто ужас. Это все безумие. Словно он сам тут – единственный больной, а все остальные – нормальные. Намджун собирает чиминовы вещи, пока тот тихо посапывает на кровати. Его собственный чемодан давно собран и ждет своего часа. Просто смешно, что Намджун еще во что-то верит. – Ты вернешься? – сипло спрашивает Чимин, когда Намджун открывает дверь. Намджун оборачивается. Крошечное тельце под серым покрывалом с лихорадочным румянцем на щеках. – Конечно. Мы же едем сегодня, – вау, Намджун даже улыбается. Чимин улыбается в ответ. Что-то шепчет одними губами, и Намджун, приглядываясь, кивает. – Да, дружище. Чимин прикрывает глаза. Намджун благодарит Юнги, собирает остатки вещей, выводит машину из гаража. Он прикидывает – что ему будет за то, что он фактически похитил постояльца санатория? Чимин как-то говорил, что родственников у него нет... Прошло всего две недели. Две ебаные недели. Чимин гниет, вспоминаются первые слова Юнги. Да будь оно все проклято. Намджун забирает нужный ему пакет с документами, заезжает в селение, задерживается на рынке. Уже около самого санатория он натыкается на машину с пробитым колесом и где-то полчаса помогает незнакомому высокому мужчине с седыми волосами. Время, драгоценные минуты песком утекают между пальцами. Намджун заходит в санаторий последний раз, когда уже сгущаются сумерки. Пересекает холл быстрыми шагами, лестницу, коридор. Палата. Дверь не поддается. Раз, второй и третий. Откуда-то появляется Юнги, оттаскивает в сторону, гладит по руке и говорит без умолку. Намджун различает: "удушье во время кровотечения". И еще: "легко и быстро". И еще: "он был такой счастливый эти дни. просто удивительно, что он протянул так долго". И еще: "а ты не такой уж и еблан". И еще: "останешься на похороны?" – Нет, – резко отвечает Намджун, вырывая за руку. – Спасибо за помощь. В горах холодно так, что руки моментально превращаются в кусочки льда. Ветер пробирается под куртку, под кожу и даже под вены. Невыносимо хочется спать. Намджун вжимает педаль газа почти до пола. Под сиденьем звякает пустая фляга коньяка. С лобового стекла грустно улыбается нарисованное чиминовой рукой яркое солнце. – Мы едем домой. Кривая усмешка. – Дружище.