Сгореть дотла

***

       Алекс продолжает скользить руками по худым бокам Рема и чувствует невыносимо выступающие ребра, обтянутые до безумия бледной кожей; дышит в шею, вызывая короткие стадии мурашек. Гематомы, синяки – давно уже на нескладном теле мальчика, а выглядит это все безумно притягательно. Алекс уверен, что это космос просвечивается сквозь тонкую, словно папирусную бумагу, кожу, готовясь вот-вот разорвать его. Дыры останутся – знают оба. Одиночества боятся они тоже вместе, поэтому каждый согласен на эти отношения – уж давно прогнившие, от которых люди сбегают к черту. Строить из пепла они не умеют, а заготовить новые материалы уже нельзя – сожжено все. Вокруг пепел, дым – дышат с трудом, легкие невыносимо ноют. Благодаря крови скользить вполне удобно, только странно сначала, а потом и привыкнуть можно. Привыкнуть ко всему можно, раз уж на то пошло – и это неприятно, это раздражает до белых пятен перед глазами. А глаза пустые-пустые, и это уже не пугает до дрожи в коленях, это вообще – неважно. Оба тонут, падают. Дна нет; а глаза закрыть не могут. И видят свое падение, видят обманчиво близкое небо, а еще друг друга. Если взять скальпель и ,,открыть” грудную клетку Рема, повалит дым. Густой, сквозь него и не увидишь ничего. Только вот Алексу не повезло больше – он еще живой, и внутри нет ни капли дыма, зато языков пламени – предостаточно. И это в два раза больнее, спорить тут не приходится. И каждый раз они хватаются за голову и не понимают, что же не так сделали, почему с таким трепетом вспоминают сейчас о начале отношений – красивом, все как полагается – и не верят, что это действительно было.

***

— Эй, Рем, давай встречаться? – и неловко облокачивается о дверной косяк. Рем отрывается от недописанного сочинения и смотрит, как на идиота. И видит – он серьезно. Улыбка на губах у Алекса легкая и немного стеснительная, в руках мнет мелкую, исписанную вдоль и поперек, бумажку. — Ты придурок, — устало пожимает плечами и вновь утыкается в тетрадь, перечитывая последние строчки. Тот лишь обиженно вздыхает и, делая пару больших шагов, опирается кулаком на спинку стула. — Ну? — Да. Оба еще живут в своих мечтах и не понимают, что кончится это отвратительно. Да и о каком конце сейчас думать, коль даже начало еще отсутствует?

***

      Прямо перед носом – красивейший букет ярко-желтых хризантем. Чуть позже становится видно и наглое лицо, растянутое в широкой улыбке. Рем недовольно хмыкает, закрывает входную дверь и раздраженно бубнит что-то о том, что не девушка и цветы ему совершенно не нужны. Алекс пожимает плечами и продолжает протягивать букет, раздраженно цокая на то, что руки начинают подрагивать. — На кухню давай, чайник поставлю, — медлит несколько секунд, не прекращая хмуриться, но потом все же забирает цветы и быстро сматывается в другую комнату – за вазой. — Вот так бы сразу.

***

      Фильм ужасов был откровенно бредовым, с плохими спецэффектами и музыкой. Смысла смотреть его не было, но пара взглядов надолго уставилась в экран, лишь бы сохранять вид, будто бы прикосновения друг друга их совершенно не волнуют. Прошел чертов месяц с тех пор, как они начали встречаться, но упрямство в таких делах никуда не ушло. Первым не выдержал Алекс и, нашарив пульт рядом с ногой, выключил телевизор к чертям. — Я так больше не могу-у, — капризно протягивает он и убирает себе челку с глаз, широко зевая. Рем все кусает губы и хмурится, продолжая молчать. Ситуация из-за чего-то продолжала напрягать уже который час, а причина находиться все никак не желала. И тут – резкий разворот за плечи и несколько робкий поцелуй. Сквозь теплый джемпер прощупываются сильные руки, точно оставившие на плечах следы в виде овалов. Нетерпеливый вздох – и Рем отвечает. На грудь все еще давит чертово ощущение неправильности, но на это уже обращается куда меньше внимания. А потом – все шлется к чертям. Остаются горячие поцелуи, соблазнительные прогибы и тугой узел внизу живота.

***

      На глазах слез нет, а тугой узел завязывается уже в сердце. Оно холодное-холодное, а ритм отбивает еле слышный.       Алекс простыней стирает грязные разводы с бедер, извиняется и вздрагивает в приступе слез. Он ничего исправить не может, но обещает, что все придет в норму. Это заставляет насмешливо окинуть его взглядом и растянуть губы в улыбке. — Все и так нормально, Алекс. Не переживай, — с трудом садится, продолжая безжизненно улыбаться, всеми силами стараясь его не напугать, не показать той обманчиво жесткой страсти. Если и падать, то обязательно тянуть кого-то за собой, одному оставаться в таких ситуациях совсем не улыбается. — Прости, прости меня, пожалуйста, пожалуйста, Рем, — шепчет, словно безумец, и размазывает по красивому лицу слезы. А ведь он и правда виноват, благодаря лишь его действиям их мирок начал рушиться, только говорить об этом никто не станет.

***

      Рем и выдохнуть боится, чувствуя крепкую хватку на предплечье, после которой наверняка останутся яркие лиловые синяки. В зале свет приглушенный, и кажется, что в глаза, находящиеся в паре сантиметров от лица, можно смотреть вечно. Только вот, они абсолютно другие, и на ту свежую зелень, какая была всего пару часов назад, не похожи ни капли: темные, невероятно злые и раздраженные. Причину этого мальчик понять не может, как ни старается. Да и мешает стена позади, к которой его не прекращают прижимать уже битую минуту. Мысли путаются, а по телу не прекращают пробегать мурашки от горячего, стесняющего дыхания, направленного прямо в губы. Рем до чертиков боится предпринять хоть что-то, продолжая растеряно смотреть в глаза и мелко подрагивать, ожидая пощечины или удара головой об стенку – да чего угодно, только поскорей бы! А удар следует – грубый и властный. Губы сминаются в горячем поцелуе, рука сжимается на нежной коже шеи, а в голове отдается гулкое эхо. Никогда. Никогда, черт его дери, Алекс с ним так не обращался! Глаза слезятся от нехватки воздуха, и хочется прокашляться, но ладонь все продолжает сжимать горло в крепкой, не слабевшей ни на секунду, хватке. Рем не узнает Алекса совершенно и это пугает до невозможности. Но причину он понял. Отвратительно было вдвойне. Измена, так ведь, Алекс? Вот, что ты подумал? Доверие треснуло и начало рассыпаться.

***

      Босые ступни опускаются на паркет и вздрагивают от прохлады. Ледяные пальцы не слушаются, с трудом завязывают простынь на поясе, и Рем встает на ноги. Глаза первое время зажмурены, коленки мелко трясутся, а тонкие губы вновь растягиваются в почти искренней улыбке – все для Алекса, все для еще не сломанной души.       Руки сами по себе разжимаются, а грязная ткань сваливается к ногам, обнажая истерзанное тело. Рем краем глаза посматривает в зеркало и с каким-то маниакальным удовольствием отмечает, что напоминает портовую шлюху. Искренне смеяться в таких ситуациях неправильно, но нечто, больше похожее на кашель, вырывается из груди.       Алекс скользит взглядом по худому телу, неосознанно любуясь оставленными – с любовью, конечно же, – отметинами. Слезы на щеках почти высохли, неприятно стягивая кожу, только вот обращать внимание на такие мелочи нет никакого времени. — Ты прекрасен.       Рем почти по-старому прищуривается, только нет ни стеснения, ни радости – совершенно ничего. Просто в нем уже сгорело все, а помочь и нельзя.