Серебро, испачканное красным

В жизни в пентхаусе много плюсов: красивый вид, дополнительная терраса и - пожалуй, один из главных - отсутствие соседских окон напротив и, соответственно, надоедливых любопытных взглядов. Можно не беспокоиться о не закрытых на ночь жалюзи или даме в возрасте с биноклем, любящей подсмотреть, как мужчины выходят утром из душа. Никаких уличающих фото- и видео-съемок, свобода встречать рассвет и закат обнаженным на шезлонге на открытом дворе и делать все что душе угодно, прямо перед раскинутым как на ладони городом. Ирвин лениво отпил красного вина из бокала, стоя в спальне напротив окна в пол с распахнутыми в стороны тяжелыми шторами. Далеко внизу темными точками сновали туда-сюда люди. Размерами чуть больше застряли в пробке, тянущейся от начала и до конца улицы, разномастные машины. День медленно подходил к концу. Золотистые лучи солнца пробивались сквозь мрачные серые тучи, даруя последние яркие краски природы. На эту неделю, как и на следующую, обещали сплошные дожди и холода; возможно, этот скудный прощальный закат - последний на долгое время. Ирвин сделал еще один неспешный глоток, смакуя терпкую, чуть сладкую жидкость на языке. Обернувшись назад, он бросил взгляд на лежащий на постели бесформенным комом пиджак, внизу валялись скинутые лакированные туфли. Немного подумав, Ирвин свободной рукой потянул галстук, освобождая короткий конец из узла так, что шелковая лента безвольно повисла на шее. Тело было легким, алкоголь и предвкушение пьянили разум, но силой воли Ирвин заставлял себя наслаждаться каждым мгновением этого мучительного ожидания. Неторопливо дойдя до прикроватной тумбы, он поставил бокал рядом с полупустой бутылкой, расстегнул наручные часы выверенным движением и, прежде чем положить их на столешницу, сверился со временем. Было начало восьмого, а значит - кое-кто опаздывал, но это не страшно, в этом даже есть своя прелесть. Скинув галстук к пиджаку, Ирвин расстегнул верхнюю пуговицу на воротничке рубашки, зачесал ладонью волосы назад и, прикрыв глаза, медленно выдохнул. Простояв в оглушительной тишине несколько минут, он против воли растянул губы в улыбке и долил в бокал вина до половины. Прежде чем увидеть то, чего ожидал, он услышал. Мерный, звонкий стук высоких туфель на каблуках о паркет. Так ступали уверенные в себе женщины, сексуальные, желающие привлечь внимание и неизменно его привлекающие. Так ступал Ривай. От осознания, что Ирвин сейчас поднимет взгляд и увидит его гордую осанку, его стройную, но явно мужскую фигуру, его пронзительные темно-синие глаза, дыхание сбивалось с ровного ритма. Этот мужчина будил в Ирвине самые тайные и запрятанные в самую глубину желания, побуждал его на темные откровения, исполненные диких фантазий, о которых в нормальном обществе принято было умалчивать. - Давай, извращенец, смотри, - хрипло прошептал Ривай, встав так близко за спиной, что Ирвин мог чувствовать его присутствие. Хотелось растянуть этот сладкий момент до бесконечности, словно ты получил давно желаемую конфету и находишься за секунду до того, как положишь ее в рот. Ты знаешь: она твоя безраздельно, целиком навсегда, пока ты не съешь ее. Осознание обладания чуть ли не приятнее самого обладания. Ирвин ощутил, как к позвоночнику сначала невесомо, затем увереннее прижались пальцы, с нажимом гладя снизу вверх. Достигнув обнаженной шеи, они скользнули под воротник, прохладные и ловкие. Зарылись в волосы, приятно массируя кожу головы до колких мурашек по всему телу. - Повернись, - тихо сказал Ривай без напора или приказных интонаций в голосе, но не подчиниться Ирвин не смог. Сглотнув густую слюну, заполнившую рот, он повернулся, скользя взглядом сначала по аккуратно накрашенным красной помадой губам, находящимся непривычно высоко; чуть выше - на подведенные острыми стрелками глаза и пушистые ресницы с густым слоем туши. Черные, как смоль, волосы были аккуратно зачесаны назад, влажные на вид, не высохшие после душа, заколоты сбоку витиеватой железной заколкой. Отступив на шаг назад, Ривай позволил оценить себя полностью. Еще несколько недель назад Ирвин уступил собственным фетишам и купил серебряное вечернее платье в пол на тонких бретелях-веревочках. Прямое, из грубой, тяжелой ткани, но на шелковой подкладке, оно поглотило его фантазию и подтачивало ее все время, что покоилось в широкой коробке в шкафу, пока он не решился преподнести своеобразный подарок. Последней каплей стали увиденные вчера туфли на высокой шпильке с железными цепочками, перехватывающими щиколотку, изящные, как и тот, на ком Ирвин мечтал их увидеть. Удивительно, но подходящий размер легко нашелся в магазине. Этим же вечером тщательно скрываемое платье было показано Риваю. Ирвин ожидал, что придется оправдываться, а затем упрашивать примерить женские вещи хотя бы на пять минут, поэтому короткое "Завтра" поразило не меньше, чем пристальное изучение кроя и аккуратно повешенное к вечеру в гардероб на плечики платье. Сейчас Ривай стоял в этих самых туфлях, непривычно высокий, с ярким, броским макияжем. Оставалось только гадать, где он взял косметику и сколько времени ушло, чтобы так четко обвести контур губ и глаз. Под тяжестью ткани платья круглые атласные бретели немного вжимались в кожу широких плеч. Мужская грудь с подкачанными мышцами выглядела непривычно, прикрытая блестящими треугольниками. Ниже платье оставалось прямым, вырисовывая линию фигуры, но не облегая полностью, свободно струясь до самого пола; узость бедер так же скрывала переливающаяся, складывающаяся мягкими складками ткань. Ривай не выглядел смешно или нелепо, о нет, он был утонченным, обманчиво хрупким и безупречным, как бриллиантовая статуэтка выполненная самым искусным скульптором мира. Облизнув пересохшие губы, Ирвин поднял руку и, задержав дыхание, провел двумя пальцами по щеке Ривая, от виска до кончика подбородка, повторяя округлый овал лица. Заставил немного запрокинуть голову, потянув наверх, погладил под подбородком по дернувшемуся чисто выбритому кадыку, устремляясь ниже, к груди, и в конце концов - грубой ткани, вставшей на пути. - Не молчи, как истукан, - фыркнул Ривай, разрушив оглушающую тишину, подойдя на шаг ближе, сопровождаемый неизменным цоканьем каблуков, так, что чужая рука прижалась к голой коже плотнее. - Тебе нравится? - Очень, - через силу прошептал Ирвин, рывком поднимая глаза с покачивающегося от движения подола на лицо. - Ты бы видел себя. Мне очень нравится. - Ты просто извращенец, - понизив голос, ответил Ривай, широко улыбнулся, и между красных губ мелькнула полоска белоснежных зубов. - Заводит такое? Он закинул прямые руки на плечи, чуть прогибаясь в спине назад, оставляя между ними минимальное расстояние, при котором запястья и плечи были единственным местом соприкосновения тел. Ирвин, царапая ладонь о жесткую ткань, провел ей до талии, сжал, чувствуя, как скользит внешний слой платья о внутренний, матовый и мягкий, наверняка ласкающий кожу. - Ты заводишь, - наклонившись вперед, признался он, прижимаясь носом к влажным волосам, вдыхая свежий запах ментолового шампуня. - Спасибо. Ривай слабо кивнул, его прохладные пряди приятно мягко прошлись по щеке, как касание ветра. Ирвин отстранился, чтобы разглядеть его лицо поближе; при пристальном взгляде на щеках показался тонкий слой почти прозрачной пудры, не перекрывающей естественный цвет кожи, блестящие светлые тени в уголках глаз и подкрашенные темным брови. От Ривая неуловимо пахло сладковатым душным ароматом, как пахло от некоторых женщин и в парфюмерных магазинах, если стоять посреди стендов с разномастной косметикой. Вдохнув полной грудью, Ирвин погладил изгибы бедер, скрытых грубой тканью, сначала вниз, потом поднялся вверх, цепляя серебристую материю, приподнимая ее следом. Он неотрывно смотрел на приоткрытые темно-красные, как вишни, губы. Помада призывно блестела, смазывать ее идеальные линии поцелуем было жалко, но вожделение вкупе с желанием самому испачкаться этой краской и посмотреть, каким разнузданным станет вид Ривая, когда он потеряет прежнюю правильность, было намного сильнее. Крепко стиснув поясницу ладонями, Ирвин рывком подался вперед, провел кончиком носа по тому же маршруту, что совсем недавно прокладывали его пальцы, и сначала невесомо коснулся губами губ, перебарывая иррациональный страх нарушить красоту образа. Высунув язык, он коротко лизнул накрашенную нижнюю губу, ощутив слабый запах зубной пасты и полное безвкусие помады. Открыв рот навстречу, Ривай прижался всем телом, как тонкая атласная лента, цепко обвиваясь руками вокруг шеи, притягивая к себе. Целоваться с намного меньшей разницей в росте было непривычно, но удобно. Жарко выдохнув протяжный горловой стон, Ирвин безжалостно смял податливый рот, голодно вторгаясь внутрь, оглаживая кончиком языка гладкие зубы, нежную внутреннюю сторону щек и шершавый язык. Сердце зашлось волнительным стуком, будто это самый первый их раз и никогда до этого Ирвин не касался так же, с тем же самонадеянным желанием взять и обладать. Он грубо сжал упругую ягодицу, заставляя Ривая пошатнуться под напором и навалиться на грудь, чтобы не потерять равновесие. Силы воли едва хватало, чтобы не подхватить его на руки и не уронить на постель, не стянуть прочь платье, неаккуратно дергая бретели и скрытую молнию сбоку. Мысли смешались в пульсирующий клубок, который медленно скатывался вниз - от головы к груди и дальше, к животу. - Остынь, - насмешливо фыркнул Ривай, отвернувшись в сторону и безжалостно разорвав поцелуй на вдохе. Его губы почти до самого подбородка алели рваными красными мазками вперемешку со слюной - пошло и по-своему красиво. Сжав ткань на боках, Ирвин притянул его ближе к себе и оставил неяркий след на линии челюсти, прихватывая кожу, ненадолго втягивая ее в рот. Широко лизнул за ухом, обжигая дыханием чувствительные места. Ривай плавился от прикосновений, подставлялся под ласки, откидывая голову назад. Он путался пальцами в светлых волосах, то притягивая, то отталкивая от себя, будто не мог решить, чего хочет больше, продолжения или немного повременить с главным. - Подожди, Ирвин, подожди, - сбивчиво прошептал он, всхлипнув после ощутимого укуса в шею, не делая, впрочем, попыток вывернуться, наоборот, потираясь вставшим членом о чужое бедро. - Куда ты так торопишься? - Не знаю, - быстро ответил тот, резко развернув Ривая спиной к себе, и прижался к нему бедрами, вжав твердый член между ягодиц, чтобы он смог оценить всю степень возбуждения; новая разница в росте позволяла сделать это, почти не наклоняясь. - Не могу остановиться. Погладив ладонью ключицы, Ирвин скользнул по обнаженной глубоким вырезом платья груди, забираясь пальцами дальше, под скрывающую соски ткань, и мягко надавил на них, перекатывая между пальцами и массируя. Отдаленно весь процесс напоминал ласку женщины: те же движения, те же алгоритмы и способы доставить удовольствие. Но прелесть была в том, что в руках Ирвина до сих пор был Ривай: мужчина с мужской фигурой, широкими плечами и членом, намеком образующем бугор на складках платья спереди, с низким хриплым голосом и жилистыми мышцами. В понимании Ирвина, сексуальная одежда не имела половой принадлежности. Будь то черные кружевные чулки или ультра короткая юбка - на любом человеке при определенных чувствах смотрящего эти предметы гардероба могли казаться прекрасными и отвратительными. Для него Ривай выглядел одинаково хорошо во всем; женское платье ничуть не умаляло его мужественности, лишь подчеркивало сексуальность. - Только не испачкай брюки, - предупредил Ривай, настойчиво направляя одну из его рук к низу живота, намекая, чего хочет. Шершавая ткань цеплялась за вспотевшую кожу, царапая центр ладони и щекоча одновременно. Чувствительность обострилась до предела, покалывание руки отзывалось холодными мурашками вдоль позвоночника. Когда пальцы достигли члена, Ирвин обвел контур, надавливая на головку, лаская так, будто не было никакой преграды. - Постараюсь, - полушепотом ответил он, склоняясь, чтобы поцеловать в оголенную шею на линии роста волос, в выдающийся седьмой позвонок и, неудобно согнувшись, продолжить губами путь дальше, к лопаткам, перечеркнутым тонкими линиями бретелей. Ривай шумно дышал, выгибаясь, пока Ирвин опускался на колени, мягко гладя спереди, наслаждаясь нежностью кожи и разительно отличающейся грубостью ткани. Это было похоже на самого Ривая - резкий контраст непокорности и покладистости, суровости и сострадания, холодности и горячности. - Повернись ко мне, - попросил Ирвин, неотрывно глядя на красные полосы помады, покрывающие бледную спину. Коротко хмыкнув, Ривай повернулся, остро посмотрел сверху вниз, улыбнувшись так, что захотелось застонать. Глаза его были темные и блестящие, полные обещаний, которые непременно сбудутся, потому что по-другому быть не может. Склонив голову к плечу, он положил ладонь на светлый затылок, приятно почесывая кожу короткими ногтями, как хозяева поощряют послушных собак. Но, даже стоя на коленях, Ирвин не чувствовал ни капли пренебрежения, лишь ответное возбуждение и точно такое же, как собственное, желание обладать. Наверное, этот хищный голод во взгляде, подогретый целым снопом испытываемых эмоций, идущих из самого нутра, был у них один на двоих, потому что Ирвин мог понять все до самой мельчайшей детали, что вертелось в чужих мыслях. Сев на пятки, он опустил глаза ниже и оказался прямо напротив оттягивающего платье члена, ладонь на затылке ненавязчиво подтолкнула вперед, но Ирвин отмахнулся. Еще не время. Погладив по платью ноги сверху вниз, от бедер до самых лодыжек, перехваченных прохладными цепочками, он сжал узкие кости указательными и большими пальцами, медленно обводя выдающиеся косточки по кругу. Такие тонкие и обманчиво хрупкие, они казались почти чужими, принадлежащими совсем другому человеку, словно телосложение могло сказать хоть что-то о характере. Ухоженные пальцы Ривая аккуратно выдавались из открытых носов туфель; круглые ногти, идеально чистые, просились поцеловать их, растереть, облизать каждый, предварительно покусав за подушечки. Ирвин много раз трогал его ноги: своды ступней, сами ступни, пятки, чаще всего гладкие и мягкие, редко - загрубелые. Иногда он делал неумелый массаж: гладил, надавливал, но подобное желание как сейчас, возникало впервые. - Не тормози, - прерывая наступившую тишину, произнес Ривай вполголоса, оттягивая за волосы назад, чтобы словить взгляд. Легко поддавшись движению, Ирвин вынырнул из путанных мыслей, сглотнул накопившуюся во рту слюну и просто кивнул, поднимаясь. Сознание плавало в мареве возбуждения, низ живота сладко тянуло, а Ривай стоял перед ним в сексуальном серебряном платье в пол, на высоких каблуках, с размазанной поцелуями по лицу помадой. Сейчас стоило сполна насладиться именно этим, остальное - потом. Пусть неясное желание успеет оформиться. Ожидание всегда является неотъемлемой частью полученного в итоге наслаждения, и, по мнению Ирвина, чем дольше первое, тем сильнее второе. Он знал в себе много достоинств, и одним из главных, пожалуй, было терпение.