Только очень жди

— Я хочу, чтобы ты всегда был со мной, — говорит Дин, прижимаясь щекой к его плечу. Кастиэль сжимает в пальцах смятую простыню, зажмуривается, и, не размыкая век, через силу улыбается — так, чтобы в голосе звучали тепло и легкость. — Я и так с тобой, — отвечает он и, не удержавшись, глубоко вздыхает. Дин, лежащий на его спине, неуловимо приподнимается и опускается, проводит рукой по слегка влажному обнаженному боку, и Кастиэль ежится от мурашек. Это прикосновение почти неприятно, но от него никуда не уйти. — Всегда, — повторяет Дин, и Кастиэль хочет понять, что тот имеет в виду: подтверждает, что они всегда вместе, или уточняет, что конкретно хотел бы. В последнее время Дин взял привычку говорить пространными фразами, и это странно, нехарактерно для наследника, от которого король требует четкости. Дин опускает руку ниже, под простыню, которой по пояс прикрыт Кастиэль. После горячих утех он всегда чувствует стыд и поэтому натягивает на бедра что-нибудь, лишь бы не светить голым задом перед тем, кто только что этот зад обхаживал. Дин, в противовес, предпочитает оставаться обнаженным, и его ладное тело всегда услада для глаз, уставших от написанных войной картин. Дин — тонкий, юный, с заметной мускулатурой, проявляющейся от постоянных тренировок на мечах и в стрельбе. Дин не морщится от уродующих Кастиэля шрамов, крест-накрест пересекающих спину, не отворачивается и смотрит в лицо, не пытаясь отвести взгляд от кривой, неправильно сросшейся щеки. Правый уголок губ у Кастиэля всегда опущен, и, когда он улыбается, то напоминает бесталанную пародию на разрисованного шута короля Джона, Габриэля. Дин подается вперед, наваливаясь на Кастиэля, и дотягивается рукой до его члена, умело, уверенно и осторожно обхватывая пальцами мягкую плоть. Кастиэль задерживает дыхание, а потом медленно выдыхает, стараясь делать это неслышно, чтобы не разрушить то, что выстраивается на глазах. Дин любит проявлять инициативу: он живой созревающий мужчина, ему нужна частая близость, и Кастиэль скорее рад, что именно ему выпала такая честь. Дин умеет добиваться своего, и Кастиэля он тоже добился, привлекая его разговорами, помощью и успехами в военном деле. Когда они поцеловались впервые, Кастиэль поклялся себе, что такого никогда больше не повторится, что это просто морок, стечение обстоятельств, и при желании и должном контроле можно будет справиться с влечением. Он тогда сбежал на передовую, едва получив приказ короля Джона, и еще никогда не был так решительно настроен перебороть себя. Когда он вернулся, они поцеловались снова. Когда он вернулся в третий раз, Дин, приперев его к стене, прижимался, обнимая, горячо дышал в шею, и в этом не было ничего от плотского желания. Дин держался за него сильнее, чем, вися на высоте, за канаты на тренировках, и Кастиэль впервые обнял его в ответ. Перебирая пальцами мягкие влажные волосы, Кастиэль стоял неподвижно и размышлял над тем, что не знал, хотел ли он теперь бороться с самим собой и тем, что ему предлагал Дин. Кастиэль отзывается, когда Дин, умело доведя член до твердости, водит по нему ладонью, растирая капли выступающей смазки. Они только что были близки, но Дину хватило времени, чтобы в нем снова проснулась охота, и Кастиэль охотно ему потакает, резко переворачиваясь и подминая Дина под себя. Настал черед Дина принимать член, и Кастиэль, глядя в глаза, опускает руку между их тел, замечая, как замирает Дин в предвкушении, как он собирается смаковать этот запретный плод связи двух мужчин. Дин прерывисто выдыхает, когда Кастиэль вводит в него пальцы. Кастиэль не разменивается на нежность — они оба для этого слишком мужественны и недостаточно раскрепощены. Дин сам настаивает на жесткости, и в этом Кастиэль отказывать ему не желает, считая очень возбуждающим это разрешение быть грубым. Кастиэль не любит быть грубым, но порой Дина хочется подавлять — когда тот осознанно провоцирует, напрашиваясь. В такие моменты Дин стонет особенно сладко, выгибается сильнее, самозабвенно насаживается на член, цепляясь за плечи врывающегося в его тело Кастиэля. Глаза Дина обязательно полуприкрыты, губы разомкнуты, лицо раскрасневшееся, жаркое. И Кастиэль собирает этот образ, находясь далеко от замка, вспоминает, стоя с мечом рядом со своими бойцами, тянется душой назад, к Дину, когда перерезает глотку врагу. Но сейчас не хочется доходить до крайности, поэтому, взяв на пальцы белесого масла из наполовину пустой склянки, Кастиэль смазывает член, мажет промежность Дина, оставляя масло внутри, и, приставив головку к его анусу, въезжает в его тугое, плотное тело. Дин стонет тихо, на выдохе, и тут же резко хватает ртом воздух, когда его подбрасывает на кровати, и он дергается оттого, как правильно член скользит внутри. Кастиэль удерживает его за бедра, притираясь пахом к заду, и старается двигаться так, чтобы сильно не выскальзывать, чтобы оставаться в Дине практически полностью. Он толкается в Дина крепко, уверенно, сильно, их бедра соприкасаются со стыдными влажными шлепками, и эти звуки разлетаются по комнате и, отражаясь от стен, врезаются в виски болезненными доказательствами греха. Дин скрещивает ноги у Кастиэля на пояснице и прижимает колени к его бокам, начиная крутить бедрами не хуже какой девки. Кастиэль пробовал только девок, ему не по душе были юноши и мужчины, но Дин воплощает в себе все его желания и страсти. Дин — податлив, где необходимо, и тверд, где должен быть твердым; прогибается или дает отпор — Кастиэлю нравится, что он не всегда может это предугадать. Кастиэль хочет продолжать это как можно дольше — ему приятны стоны, которые Дин глушит, прячась в его плече; ему приятно жесткое молодое тело, горячее под его пальцами; ему приятно чувствовать, что Дин принадлежит ему, потому что отдается с желанием и охотой, азартом юнца, дорвавшегося до утех. Но Кастиэль знает и так, что он существует для Дина и вне постели, и потому не задумываясь ускоряется, толкаясь резче и стремительнее, хватает Дина за волосы, отстраняя от своего плеча — движение отдается болью в давно пораненном предплечье, но неважно — и смотрит на то, как Дин кончает. Смотрит, как Дин словно бросается вперед, летит грудью выше, достигая оргазма, хватает ртом воздух и оглушительно стонет, содрогаясь всем телом и запирая Кастиэля внутри. Кастиэль не противится удовольствию и кончает вслед за Дином, вжимаясь в него бедрами и изливая свое семя. Тишина падает на них пуховым одеялом, пряча даже частое неглубокое дыхание. В комнате остаются только треск поленьев в камине да завывания вьюги за окном — все то, что Кастиэль раньше замечать не хотел. Дин, лежащий под Кастиэлем, по-прежнему держится за него и даже не пытается выбраться, и у Кастиэля стрелой проскальзывает мысль, что тот чувствует скорую разлуку, потому и не находит в себе сил и желания освободиться. Дин, словно отвечая на догадку, приподнимает голову и, не говоря ни слова, прижимается губами к ключице, попав в старый зарубцевавшийся шрам — от того меча Кастиэль увернуться сумел, но от предстоящего сражения он такой пощады не ждет. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной, — говорит Дин. Непохоже, чтобы он говорил это Кастиэлю, скорее, это просто мысль вслух, озвученное желание без надежды на исполнение. — Я и так с тобой, — все равно отвечает Кастиэль, и, видимо, на сегодня это их пароль-отзыв. Дин никак не показывает, что его слышал, только прижимается к нему сильнее, и Кастиэль сглатывает комок в горле. Он знал, что это будет тяжело, но не предполагал, что настолько. Уйти от Дина — это больно, уйти от Дина навсегда — это... — Я знаю, — просто говорит Дин, сбивая Кастиэля с мысли. — Ты же вернешься? — Вернусь, — слетает с языка легко, как будто является правдой. Кастиэль морщится, радуясь, что Дин его не видит — тот смотрит на шрамы, испещрившие грудь, запоминает, заучивает. — Конечно, вернусь, — закрепляет он ложь осознанно и целует Дина в светлую макушку. — Хорошо, — выдыхает Дин. — Я буду ждать. — И я вернусь.

* * *

Ветер резвится в волосах, залетает в уши со свистом, подгоняет коня и сбивает с пути, поднимая снежную пыль и швыряя ее в глаза. Кастиэль не отпускает поводья, устремив взгляд вперед, и не оглядывается до темноты. Рядом скачут воины из его отряда — хорошо обученные, опытные, исполнительные и верные. Кастиэль знал, что может доверять каждому из них, пока король Джон не вызвал его в свои покои и, глядя в глаза, не приказал отправиться на дальние рубежи, на границу с Южной страной. Южная страна — это заведомая гибель, это ссылка за преступление против короны, гораздо более жестокая, чем казнь. Кастиэль не знал, за что его приговорили, но предположение могло быть только одно: связь с наследником. Из приближенного к королю капитана Кастиэль стал изгнанником, и это падение он поклялся пережить достойно. "Капитан Новак, вы отправляетесь завтра на рассвете, — сказал король Джон вчера в три пополудни, — у вас есть двенадцать часов на завершение ваших дел". Снежная пыль летит в лицо, с пути не сойти. Проверенные в бою товарищи превратились в безжалостный неумолимый конвой, и никто из них не смотрит ему в глаза — из страха, стыда или презрения? Кастиэль не хочет размышлять о предательстве - лучше он подумает о Дине, его коже и теле, которое через пару-тройку лет станет сильным, раздастся в плечах и спине от постоянных тренировок с мечом. Дин должен стать хорошим королем, но хорошему королю нужен закаленный характер. Перенесенные потери как ничто другое выстраивают правителя, делают его сильным, независимым и бесстрастным. Дин должен стать хорошим королем и превзойти своего отца, который сломался, когда погибла королева. "Лучше бы вам не возвращаться", — прочел он вчера в глазах короля Джона, стоя перед ним в его покоях. Эта связь заведомо была самоубийственной, и Кастиэль расплатится по своим счетам. "Лучше бы вам умереть".