Любовь единственная страсть, не признающая ни прошлого, ни будущего

      Ему тридцать пять, он красив, теперь успешен, у него море поклонников по всему миру, есть работа, которая теперь стала приносить не только удовольствие, но деньги и признание. И все же этот рыжий шотландец, почти двухметрового роста — несчастен. Когда девятого июня тринадцатого года Сэма утвердили на одну из главных ролей в новом телесериале телеканала Старз «Чужестранка», задуманному по мотивам популярной серии романов Дианы Гэблдон, радости не было предела, ну как же — одна из главных ролей, да еще после неоднократных неудачных прослушиваний для телевидения США, в том числе для мега-известного фэнтези-телесериала «Игра престолов». Интересный подготовительный процесс, начиная с декораций и костюмов, заканчивая средневековыми танцами и обучению гэльскому языку, безумно красивые места съемок Камбернолд, Фолкленд, дворец Куросс. А потом появился ОН высокий, стройный, спокойный, немного насмешливый — Грэм МакТавиш. Сэму нравилось наблюдать, за его тренировками, когда они оказывались рядом в качалке или на манеже, обучаясь верховой езде. Он получал удовольствие от работы в совместных сценах или прогонах перед съемками, от общения в барах, вечерами, когда больше нечем было заняться и актеры выходили вместе выпить, они болтали обо всем на свете, о своих прошлых проектах, текущей работе, рыбалке, выпивке, романах конечно.       Сэм не мог вспомнить, как для него стало иметь значения – то, как Грэм посмотрел или сказал, или промолчал, пошутил, то как он пошел, сел, усмехнулся — все это отпечатывалось в памяти с пугающей четкостью. Он стал избегать прямых взглядов, краснел, когда Грэм к нему обращался, случалось и такое, что он не мог сказать и пары слов в его присутствии, учащался пульс, казалось, что у него дергаются губы от слишком долгой улыбки. И все это ни шло, ни в какое сравнение с теми муками, которые терзали его по ночам, когда Грэм приходил к нему во снах — эротических, на минуточку.       После «Хоббита», «Чужестранка» стала для Грэма новым большим проектом, он снова вернулся в Шотландию, пусть даже на некоторое время. Ему хотелось отдохнуть от непрекращающегося марафона перелетов и интервью в поддержку «Пяти воинств», ощутить себя некочевником, примерить новый образ. Кроме того, под его широкой с рельефными мышцами грудью билось разбитое на куски сердце.       Да он был в клочьях. Иссяк, так толком и не начавшись, их роман с Ричардом, теперь он это знал точно, никаких иллюзий не осталось, порвалась последняя ниточка, связывающая их вместе. Закончилась пора ревности и упреков, неловкого молчания и игры в третьего лишнего, когда двое молчат в ожидании его ухода. И все же они остались друзьями, но как блядь сложно набрать его номер. «Отпусти» сказал Ричард «Мы ведь просто так… не было ничего серьезного, а с ним у меня все». Четко и ясно, лаконично и жестоко, как удар в морду… «а ты чего ждал, соплей с сахаром, ночных рандеву, встреч в аэропорту, сочных трахов в гостинице, коротких жарких ночей и долгих, ленивых рассветов, медленных завтраков… бля… больно».       А этот рыжий мальчик, с лисьими глазами смотрит на него и задыхается, нет, он больше не попадет в собственную ловушку, но как же соблазнительно утонуть в его чувстве, излечить раненную душу его любовью, ведь паренек влюбился — слепому видно, уже посмеивается Дункан Лакруа, играющий мрачного Мурту, и Гари Льюис, его сериальный брат, пихает Грэм в бок, когда Сэм заикается и краснеет под его взглядом. «Ничего не случится, если мы как-нибудь вечерком выпьем пива…». Вечер в пивнушке продолжился в номере Сэма, и да, было хорошо, Грэму не нужно было ничего из себя изображать, он просто наслаждался страстью Сэма, его телом, ласками, поцелуями и совсем не думал о Ричарде, а Сэм — он легкий… закончатся съемки — закончится и все это…       Телефонный звонок в четыре утра, заставил поднять Грэма голову с подушки.       - Что за нахер такой… сколько времени — хриплым со сна голосом ворчит Грэм, с трудом продирая глаза.       - Просто возьми трубку, или выброси его — утыкаясь в подушку, шипит Гвэн.       - Ало, что за сволочь ранняя?       - Это я… Сэм…       - А это ты… чего так рано?       - Извини, я забыл, что у нас разница в пять часов… ммможешь поговорить со мной?       Грэм садится в постели, трет лицо и шею - Аааа ща, подожди, выйду, чтобы жену не будить - он выходит из спальни, зевает, закрывает за собой дверь, качаясь, идет на кухню, в темноте натыкается на открытую зеркальную дверь шкафа, шарахается в сторону от надвигающегося на него здоровенного мужика в черных трениках и серой рваной футболке, понимая, что это его отражение, с чувством пинает дверь, включат свет на кухне, опускается на стул.       - Слушаю, что с тобой стряслось… только пусть это будет веская причина…       - А веской причины нет… я жутко тоскую по тебе, а ты не звонишь и не едешь…       - С ума спятил… четыре часа утра, не мог подождать пару часиков?       В трубке молчание       - Ну ладно… я не сержусь… слышишь меня?       - Да я просто слушаю твой голос…       - Сэм.. я… ты застал меня врасплох, я слишком сонный, чтобы сейчас что-то говорить…. Мне казалось… мы ведь все решили, ты там со своей жизнью я здесь со своей…       - Да я ничего у тебя не прошу, просто поговори со мной.       За окном светает, Грэм варит кофе, смотрит на часы — половина шестого утра, «Да, да я слушаю тебя», прижимает трубку плечом к уху, ставит сковородку на плиту, яичница с помидорами и сыром начинает аппетитно шкварчать, на кухне появляется Гвэн подходит сзади к мужу, обнимает, гладит его живот, целует в шею. Он, еле касаясь пальцами, щекочет ее руку.       - Яишенку будешь? — Говорит он, прижимая трубку к животу       - Да…, а кто это?       - Сэм… «Чужестранка«…       - Аааа… Передавай привет, пойду будить девочек.       - Слышь, Сэм мне нужно идти… я тебе позвоню… давай пока — выключает телефон.       Такое солнечное утро — где оно, только что было солнце… теперь оно погасло, за окном серая Эдинбургская погода, комната опустела, а минуту назад ее заполнял собой Грэм… Сэм видел его серые глаза и отражался в них, он слышал его голос, он купался в этом голосе, ощущал его присутствие, нет — не в телефоне, а прямо здесь с ним… и вот пространство стерильно чистое. «Самому от себя тошно… навязался ему». Сэм уныло сидит на диване с поникшими плечами, крутит в руках еще теплый телефон и вспоминает их короткие встречи, кое-как и наскоро, пару часов в гостинице или в трейлере и вечно спешащий Грэм. Он словно боится впустить Сэма в свою жизнь, держит его на расстоянии. Однажды он обмолвился «хватит мол с него служебных интрижек…» чтобы это значило, кто ранил его, кто разбил его сердце.       А утро Грэма в самом разгаре — дела, дела, дела, все нужно успеть — позвонить, заехать, переговорить, встреться… все вертится, крутится, а внутри дергает и болит старая не зарубцевавшаяся рана. Он как может старается не замечать этой боли, новая работа, новые страны, города, люди просыпается и засыпает в самолетах, гостиничных номерах, а эта боль всегда с ним нет-нет да и случится приступ, ведь достаточно маленького повода — Ричард — кто-то крикнет в аэропорту и швы расходятся.       Машина мчит по дороге, Грэм любит скорость, хотя жена просит его не лихачить, он пидалит в пол — мчит, мчит — бежит от себя, от Ричарда его глаз, губ. Он уже и не помнит о чем был их последний разговор «привет — привет; пока — пока» и все, и не было ИХ — никогда не было, все забыто — ВСЕ! Он жадно смотрит его интервью в Ютюбе, ищет то выражение на его лице, когда все было можно и он любил его, чтобы там Ричард не говорил он любил его. Нет злости к Ли, так сложилось, он его судьба «а ты — Грэм просто прохожий». Бьет ладонями по рулю, машина набирает скорость, сжимает челюсти до боли, а в голове как мантра «где ты… я не помню, что такое гордость… где ты… скоро должно быт легче… время все вылечит… какой дебил это придумал… я всё знаю, но где же ты… без тебя так трудно дышать…, не исчезай пожалуйста… живу в надежде быть с тобой, пусть даже тебе это не нужно… ты ведь знаешь… я так тебя люблю… я люблю тебя… глупо, глупо… бля как все глупо». Пульс 120, хочется просто закрыть глаза и лететь… звонок телефона выводит из этой немой истерики, Грэм смотрит на спидометр и сбавляет скорость «Ало» еле слышно произносит он в гарнитуру.       - Привет… это Рич… приве-е-е-ет… ты там?       - Ричард?       - Армитидж…       Как будто Грэм может не узнать его голос, сердце упало и бьется где-то в желудке.       - Как дела?       - Нормально, а у тебя? — тупой разговор… интересно чего ему нужно… он, конечно же не может не знать что я все что угодно… на можешь пообедать мною…       - Я чего звоню… ты слушаешь… какой-то шум…       - Я в машине… еду…       - А чего с голосом… дрочишь что ли?       - Ага, на твою фотку из Ганибалла где ты в трусишках, вот присобачил ее на лобовое стекло еду и дрочу…       - Узнаю Грэма, комик гребанный… Я буду в городе, давай где-нибудь пересечемся, давно тебя не видел… прости, что не перезванивал… на твои сообщения не отвечал…       - Ты Армитидж сука драная, еще бы через десять лет позвонил извинился, что с 2014 годом не поздравил…       - Ха, ха злишься что ли?       - Я вижу ты совсем забыл, как я злюсь… ладно, я рад тебя слышать, с удовольствием встречусь… ты один… с Ли?       - Приехал один, если ты это имеешь в виду…?       - … Лады, где и когда?       - Я позвоню… ну пока… увидимся…       - Пока…       И все — тишина, как-будто и не звонил никто, только сердце заходится от боли, грудную клетку распирает не вырвавшийся крик — столько всего не сказанного «я так тебя люблю… я так сильно люблю тебя… безумно скучаю по тебе… пусти меня домой».