More l...

Он всегда убеждал себя, что на войне нет места любви и всем таким заморочкам. Что здесь им нужно разбивать головы, а не лизаться, прячась по углам. Убеждал себя – и так и не смог убедить до конца. Тяжелый кулак врезается в цель, превращая некогда красивое – наверно – лицо в кровоточащую гримасу боли. Второй рукой Солдат хватает свою жертву за грудки и прижимает к стене так сильно, словно желая сломать позвоночник. – Ненавижу, – рычит, – ненавижу долбанных французов… Шпион пытается подняться, держась за стену, пытается вдохнуть и не выблевать на пол собственные кишки. И – улыбается и хрипит точно также: – Ненавижу американцев… Еще один удар. И еще, до тех пор, пока у лягушатника есть силы хотя бы стоять прямо. Как только он начинает сползать по стене, Солдат останавливается. Встряхивает Шпиона, словно приводя его в себя, и до крови прокусывает чужие губы, прижимаясь в поцелуе. Это война, девочка. Тут нет места всем твоим французским финтифлюшкам. Ты боец, а не педик, помни об этом. Солдат никогда не задумывался, сколько трикстер тратит на свои костюмы. Просто предполагал, что много, потому что ни один не прожил дольше недели; вот пиджак, звякнув оторванными пуговицами, падает на пол и тут же отлетает куда-то далеко, а вот рубашка, разорванная почти пополам, остается висеть на плечах француза, как белый флаг. Шпион как будто открывает в себе второе дыхание: царапается, пытается укусить – и вскрикивает, когда в живот прилетает еще один удар. А потом Солдат бросает его на любую горизонтальную поверхность, находящуюся под рукой, и трикстер сдается окончательно, прикрывая глаза. Солдату всегда нравились плотные, хорошо сложенные девушки с большой красивой грудью. Те, которые могли постоять за себя, могли не сломаться под напором. И он даже не мог предположить, что когда-то будет трахать мужчину. Тем более – такого. Да ты же обычная баба, и привычки у тебя бабские. Стонешь, как шлюха, широко раздвигая ноги, словно тебе и этого мало. Лицо – маска – Шпиона залито кровью изо рта и носа, кровь стекает даже по шее; левый глаз потемнел и почти закрылся, а правый, правый еще может видеть, и в нем явно читается откровенная ненависть. На его теле столько потемневших пятен, что невозможно определить, что из них засос, а что синяк. Вот следы от Дисциплинарного взыскания, оставленные с месяц так назад, вот царапины, которые уже недели две не могут зажить, вот несколько позавчерашних укусов… Солдат может назвать каждую рану, оставленную им на чужом теле, но сейчас ему это не нужно: сейчас он рычит, быстро, жестко, до упора вдалбливаясь в податливое тело, и святые орлы Америки, как же этот трикстер стонет, выгибаясь и насаживаясь глубже. Ни одна женщина Солдата, даже те, которых он носил на руках и обмахивал перьями, сдувая пылинки, не отдавалась ему так страстно, как этот французишка, и ни одна не кончала так бурно, как он сейчас и вообще, крича что-то на своем лягушачьем, судорожно царапая побелевшими ногтями пол и заглатывая воздух вместе со своей кровью, все еще текущей из разбитого носа или губы. Потом они обычно лежат там, где упали; лежат полчаса-час, не разговаривая и восстанавливая силы. Солдат замечает, смотря Шпиону в спину, что тот изредка поднимает руку, прикасаясь к своему лицу; тогда вояка разворачивает трикстера к себе. – Больно? Он кивает. Солдат аккуратно – сам бы не поверил, что может так – дотрагивается до чужой губы и оттягивает ее вниз. Вместо двух нижних зубов у Шпиона – осколок и кровоточащая рана. – Ох… Сходи к медсестричке перед боем, он подлатает тебя. Шпион улыбается, в конце концов опять улыбается, нагло, как только он умеет, зализывая рану языком. – И что мне сказать ему, mon préféré? – спрашивает совсем тихо и хрипло. – Что я свалился с лестницы? Вопрос, конечно, глупый: все наемники знают, почему Шпион таскает рубашки с длинным рукавом и шарфы на шее; знают и то, как опасно приближаться к Шпиону, на котором как будто невидимым клеймом горит слово «мое», оставленное помешанным на войне и Америке психом. Чужой стрелок как-то сделал вид, что не знает, посмел протянуть руки к французу; Солдат тогда насадил его на собственную винтовку и подвесил под потолок на снайперской вышке, оставив умирать. Вспомнив об этом, Солдат прижимает француза к себе еще крепче. Трикстер усмехается, насколько позволяют разбитые губы, и ерзает, тоже прижимаясь ближе. Ты ведешь себя, как баба, да. Но в кои-то веки мне это нравится, да и тебе тоже. А раз так, кому из нас судить другого?