Turn on

В конце концов Лухань остался в зале один. И не потому, что ему делать нечего, как танцевать, пока не иссякнут силы — как раз наоборот: дома его давно ждут, но он чувствует острую необходимость заниматься ещё. Но в итоге Лухань сидит на полу и смотрит на себя в зеркало. Он мокрый и красный, футболка неприятно липнет к груди, а волосы вихрем застыли на макушке. Он падает на пол и прижимается щекой к холодному деревянному покрытию, лежит так несколько секунд, а потом поворачивается на спину, чтобы закинуть отяжелевшие от долгих репетиций ноги на станки. На эти станки обычно кладут руки девочки из секции бальных танцев да маленькие мальчики из кружка эстрадного танца, но Лухань уже большой мальчик и может делать все, что хочет. Но у него не получается. Ничего не выходит. Лухань берёт себя в руки, встаёт, заново включает трек. Смотрит испепеляюще на своё отражение, начинает двигаться, пытаясь быть максимально резким и дерзким, но спотыкается о ногу и с грохотом по пустому залу падает на колени. Боль обидой растекается по телу: последний раз он падал год назад, когда поскользнулся о чей-то разлитый яблочный сок, и это не было обидно, было просто липко и немного саднило в ладонях. А сейчас будто его ударили по лицу. Причём не так: будто он сам себя ударил по лицу. Лухань закусывает губу и со всей обидой на себя и отсутствие танцевального таланта бьёт себя по колену, которое и так ещё болит. Так ещё больнее, обиднее, Лухань не любитель накручивать, но именно этим он сейчас и занимается. В голове титрами совсем не воодушевляющее: "Лухань, тебе надо больше тренироваться, Лухань, ты отстаешь, Лухань, тебе не стыдно перед ребятами?..", но Луханю в первую очередь стыдно перед собой. Угнетающие слова тренера, всплывающие откуда-то из давних времён, усугубляют ситуацию, и самооценка Луханя стремительно бежит по шкале к нулю. За окном темно. Лухань задыхается от невыплаканных слёз. Он взрослый мальчик, а взрослые мальчики не плачут по пустякам — это неприлично. В спину прилетает что-то неприятное, видимо, пустая бутылка, Лухань крупно вздрагивает и поворачивается: он совсем не заметил, как в зал кто-то вошёл. Да и неожиданно это: в такое время мало кто остаётся здесь. Это Минсок, и он выглядит расстроенным и злым одновременно. — Ты что ещё не дома? И что с лицом? Он подходит и легонько хлопает Ханя по щеке. Застоявшиеся слёзы чуть ли не срываются с ресниц, но Лухань вовремя отмахивается. — Я решил побольше потренироваться, сейчас отдыхаю, — он отворачивается от Минсока и разглядывает пол. Ему неловко и резко неуютно, будто его застали за чем-то неприличным. Минсок неаккуратно плюхается рядом, всовывая в чужие руки свои вещи. Он начинает копаться в рюкзаке, видимо, уже не в первый раз и абсолютно безрезультатно. Он поднимает голову и смотрит в потолок. — Боже мой. — Что-то случилось? — Лухань обеспокоено сжимает чужую кофту пальцами, прижимая ее к себе. Внезапно своя проблема отходит на второй план. — Я ключи посеял. — Дома нет никого? — Нет. Лухань поджимает губы и сочувственно вздыхает. — А тут искал? — Искал, но поищу ещё. Хотя я подозреваю, что они у меня выпали в метро. Я карман рюкзака забыл застегнуть, а они там лежали. Лухань понимающе молчит, но на всякий случай оглядывается: вдруг ключи найдутся. У Минсока покрасневшее лицо, и вид совершенно разбитый, это Лухань видит только сейчас. — А ты чего? Поздно уже. Иди домой. — Я не хочу. Минсок заинтересованно приподнимает бровь и пятерней зачесывает каштановые волосы назад. На нём свободные бриджи, футболка, а на бёдрах намотана какая-то кофта. Он будто пытается себе вещами придать объёма, хотя сам костлявый до ужаса. Лухань пихает Минсоку обратно его вещи: ветровку и какую-то папку с кошельком — встаёт, отряхивая колени. — Мне надо ещё. Совсем ничего не выходит. — Разве? Сегодня на репетиции ты был неплох. — Нет, — Хань мотает головой и хмурится. — Тренер сказал, что я очень слабый на фоне группы. Да и я вижу: ничего не меняется. — Серьёзно? — тянет Минсок и хлопает ресницами. — Ерунда как-то, блин, Хань, ты же лучше с каждой репетицией. Ты, правда, стараешься, ты... Хань прерывает монолог Мина музыкой и начинает танцевать. Минсок и его внимание, как ни странно, помогают сосредоточиться и лажать чуть меньше. Но ненадолго, потому что Хань все равно смущается и спотыкается о свою ногу. Наверное, он очень устал — ноги дрожат при каждом прыжке, а плечи болят от резких движений руками. Ступни ноют тупой болью, и Лухань снова оступается. Движения все равно нечёткие, отчаянно уставшие; Минсок смотрит, выгибая шею и поджимая губы. Лухань вытирает пот с лица воротом футболки, когда идёт ставить трек на повтор, но Минсок, сидящий на полу, ловит его за руку и дёргает вниз. — Успокойся, ты сейчас уже ничего путного не сделаешь. Лухань хмурится, но опускается рядом. — Мне кажется, что это не моё. Что у меня ничего не выйдет... — У тебя тут, — Минсок тычет в плечо, игнорируя слова Ханя, — будто труба вставлена. Расслабь. Руки расслабь. — Я расслабил, — огрызается Хань и опускает голову. Ему почему-то совестно, неловко и очень грустно. — Нет, это зажим. Помнишь, нам говорили про зажимы? — Отстань, — конечно, он помнит, но совсем не знает, что с этим делать, и это его ужасно раздражает. Лухань больше ничего не хочет говорить, сжался обидчиво в ком, а Минсок заметно тускнеет. — И как я теперь?.. Вопрос звучит в пустоту, Лухань уже и забыл, что Минсок потерял ключи. Вроде и мелочь, а вроде — и нет, и Лухань точно не знает, что хуже: ключи потерять или вот так, разувериться в себе, надолго, если не навсегда. Но вот Лухань может попасть домой, например, а вот Минсок уже нет. — Когда родители приезжают? — Послезавтра, наверное. Я не знаю точно, — он говорит это в сгиб локтя, а потом и вовсе роняет голову в руки. — Я очень устал. Лухань встает и очень быстро, но максимально внимательно обыскивает все углы и все потаенные места. Как и ожидалось, ничего нет. Минсок обречённо смотрит из-под ресниц, но потом берет себя в руки и поднимает голову. — Домой иди. — Неа. Лухань встает прямо перед Минсоком и смотрит сверху вниз. Настроение у обоих так себе и поднимать его совсем не хочется, хочется лежать и страдать, но вот Минсоку полежать негде — на полу холодно, — а Луханю и совестно как-то даже. — Мамка переживать будет, ты что. Хватит издеваться над собой. — Не будет. Я напишу, что у друга ночую, — бурчит Хань и смущённо ковыряет носком кеда половицу. — Зачем? Хань не отвечает и идёт на скамеечку около раздевалки. Достаёт из рюкзака куртку и накидывает её себе на плечи. Кукожится и хмурится: в зале холодно, особенно когда ничего не делаешь, и как-то совсем неуютно. — У меня ключи от зала. — Логично, — хмыкает Мин и хмурится. Он ничего не понимает. — Ты не будешь больше танцевать? — Нет. Ты сам сказал, что это бесполезно. Оба снова молчат. В гулкой тишине особенно хорошо слышен редкий стрекот старых неоновых ламп. Минсок шуршит ветровкой, когда встаёт с пола, отряхивает штаны. Лухань окликает Минсока. — Выключи свет, раз встал. — Зачем? — удивляется Мин, но все равно идёт к выключателю. — Голова заболела, — врёт Лухань и морщится. Он чувствует себя странно, словно не в своей тарелке: честно говоря, Минсок сильно нарушил его планы на горькое одиночество, но он даже немного рад, потому что сам по себе Минсок прекрасный. Лухань имеет особое к нему чувство, и это чувство наполняет его теплотой изнутри от одного только взгляда на Минсока. Кажется, это называют восхищением. Когда смотришь и думаешь, мол, как хорошо, что есть такие люди. И как плохо, что есть такой я. — Я побуду с тобой здесь. Потом что-нибудь придумаем. Минсок словно прилипает к стене с выключателем, и когда гаснет свет, гаснет и он заодно. Они с Луханем общаются хорошо, но не так, чтобы идти на такие жертвы — единственное, о чем думает Мин, и ему хорошо и нехорошо одновременно. Он не любит жертв, обычно их надо как-то окупать, но сейчас, конечно же, приятно чуть больше, чем страшно. — Зачем, иди лучше домой, — говорит он снова и надеется, что его не послушают. Лухань игнорирует. Минсок очень ему благодарен. *** Спустя два часа неловких редких разговоров, Минсок подсаживается к Луханю, чтобы делить его большую тёплую куртку на двоих, ну и тепло заодно, конечно. У них стучат зубы, но через десять минут становится хорошо и немного неловко. Даже немного неловко от того, что хорошо, когда чувствуешь рядом чужое тело, потому что непонятно, нормально ли это или всё-таки не очень. Заметив, что Минсок нервничает, Лухань рассказывает притчу об эскимосах, которые не замерзли в юрте только потому, что спали раздетые, плотно прижавшись друг другу, от этого не становится менее неловко, но зато становится капельку веселее. — А все остальные умерли от холода, потому что им было неловко. Вот такая история. Так что придвинься ближе, — заканчивает Лухань, но Минсок не хочет двигаться ближе и смеётся, пихая его локтем в бок. Тот в ответ начинает щекотаться, но в темноте почти ничего не видно, только блеск глаз и смутные контуры лица. Минсок очень красиво и заразительно смеётся, и улыбка у него по-своему красивая, жалко, что не видно, но Лухань представляет её очень живо. — Может, ещё и раздеться? — отшучивается Минсок, вытирая немного мокрые от проступивших слёз ресницы. Лухань краснеет, но этого не видно. Спустя несколько секунд Минсок краснеет тоже. И снова становится неловко, потому что Лухань забывает ответить на вопрос, и все оборачивается немного неприятно. — Ну, а вообще, — говорит Лухань, делая вид, что подхватывает какую-то старую незаконченную тему для разговора, — сегодня день дерьмовый, но все налаживается. Ты хороший, я рад, что хоть так могу с тобой поговорить. Минсок смущённо улыбается и прячет лицо в ладони. Это маленькое, но чертовски смелое признание просто выворачивает наизнанку. — У тебя что-то произошло? — наконец осмеливается спросить Минсок и всё-таки придвигается. Ему становится уютно и тепло, и это чувство пока что самое приятное за сегодняшний день. — На самом деле ничего... Ничего такого. Это происходило всегда. У меня редко когда что-то хорошее выходит... Сейчас тоже. В смысле, я просто потерял надежду на то, что у меня будет получаться все лучше и лучше, потому что однажды прекратило получаться совсем. Ты ведь знаешь это чувство, когда сегодняшняя работа перестаёт быть лучше предыдущей, а потом и вовсе — хуже? Если не знаешь, то это прекрасно. А меня это чувство преследует уже месяц, и я никак не могу от него отвязаться. Ошибки начинают превращаться в море ошибок, и мне кажется, что с каждым разом их становится больше. Сегодня я оступился двадцать один раз и не потому, что я устал, а потому, что совсем потерялся в себе... — Неужели ты считал? — Так вышло, — Лухань переходит на шёпот. — Мне начинает казаться, что танцы — это худшее, что я мог сделать со своим временем. В то же время мне нравится, я люблю танцевать. Но не так, как многие: танцы ради побед и достижений, а танец как процесс. Мне нравится музыка. Я помню, что когда-то чувствовал себя хорошо, когда танцевал. Но что-то незаметно поменялось. Я остался вне конкуренции. И мне кажется, что это действительно не то. — И я совсем не знаю, что делать. — Танцевать, — просто отвечает Минсок. — Я не буду говорить что-то умное, потому что я даже не знаю, что сказать... Я сталкивался с этой проблемой, но, знаешь, это проходящее. Если нравится, то танцуй, если нет, то нет. Правда, кому какое дело?.. Минсок приваливается к Луханю сильнее. — В такие моменты нужна поддержка. Стимул. Но если у тебя ничего не сложится с танцами — ничего страшного. Только мне будет грустно, потому что мне очень нравится смотреть на то, как ты танцуешь. В конце фразы Минсок скатывается в шёпот и говорит, уткнувшись лбом в плечо. Ему немного страшно и неловко, но он чувствует, что если не скажет эти слова сейчас, Лухань их не услышит никогда, хотя ему надо. Потому что Лухань на самом деле прекрасный: талантливый и интересный. И Минсок тоже рад, что все так вышло. — Спасибо? — неуверенно говорит Хань, отчего слово звучит как вопрос. Минсок тихо смеётся. — Ты клевый. — Боже, — Луханю некуда деть себя от смущения, и он прячет лицо в руки. — Ты мне всегда очень нравился, если честно, но я стеснялся пообщаться... Останови меня, зачем я это говорю? — он нервно смеётся, а Минсок захватывает его — такого маленького и костлявого — в свои объятия. Худший день плавно перетекает в лучшую ночь, и Лухань думает, что за час они стали ближе, чем он когда-либо мог предположить. *** Шесть утра встречает их звуком каких-то ремонтных работ за окном. Они спали немного — больше говорили, но сейчас все равно ломит шею и немного поясницу. Минсок хмурится на коленях Луханя, не просыпаясь. Лухань в каком-то сонном нежном порыве убирает его волосы с лица. Тренировочный зал серый как сегодняшнее утро, а воздух наполнен осенней свежестью. Хань поднимает голову и видит своё растрепанное отражение в зеркале, а ещё видит, как трогательно выглядит Минсок. У Луханя от его вида нехорошо сжимается сердце. Перебирает чужие каштановые волосы, хотя понимает, что будет очень неловко, если его засекут за этим, но ничего не может (а может и не хочет) поделать. Минсок шевелится, Лухань одергивает руки, кладя их на живот. Краска розовым подступает к щекам, но Минсок все равно ещё не очень проснулся, хотя принял три попытки сесть, из которых только последняя была удачной. Когда он, наконец, садится, Лухань начинает улыбаться. Мин в недоумении трогает лицо и заспанными глазами глядит на Луханя. — Водичка. Лухань щурится и начинает заливисто смеяться. Минсок непроницаемо смотрит на него и поджимает губы. — Что смешного? Дай мне водичку, на скамейке стоит. — Ты похож на хомяка. — А ты похож на девочку. — Э-э-эй, — тут же успокаивается Хань, но протягивает воду. — Это уже не смешно. — А я и не смеялся, — голос Мина со сна хрипит, но это больше не кажется Луханю забавным. — Да ну тебя. Он делает вид, что обижается, но с Минсоком, кажется, такие вещи не работают. Ещё немного позалипав в стену и допив воду из бутылки, Минсок принимает самое важное решение для Луханя на сегодняшний день. Он встаёт, потягивается и приглашает Луханя встать тоже. Они выглядят совсем неважно: отекшие лица и спутанные волосы, но сейчас на это всем все равно. — Включай музыку. Танцевать будем.