Желание жить

Когда захочешь, охладев ко мне, Предать меня насмешке и презренью, Я на твоей останусь стороне И честь твою не опорочу тенью. Отлично зная каждый свой порок, Я рассказать могу такую повесть, Что навсегда сниму с тебя упрек, Запятнанную оправдаю совесть. И буду благодарен я судьбе: Пускай в борьбе терплю я неудачу, Но честь победы приношу тебе И дважды обретаю все, что трачу. Готов я жертвой быть неправоты, Чтоб только правой оказалась ты. (с) «Сонет 88», Уильям Шекспир.

Сигаретный дым прочно впитался в одежду, волосы и кожу. Пробрался в лёгкие и намертво застрял там горьким комом непроходимой тоски, скребущей по самим внутренностям острыми когтями. Тоска вспарывает брюхо в желании вырваться наружу. Аканэ не возражает. Она прижимается воспалённым лбом к холодному оконному стеклу, по которому стекают ленты дождя. Где-то между крыш небоскрёбов, в облаках, рычат грозовые тучи, но шум города почти полностью перекрывает их рёв. Токио бурлит. Его жизнь не останавливается, даже когда в каком-нибудь пустом складе убивают беззащитного человека. Токио продолжает жить так, как говорит «Сивилла» даже тогда, когда убитых становится всё больше и больше. Аканэ стискивает зубы и глубоко дышит. Пытается насытиться этим запахом, загнать его себе под кожу, пропитаться в нём полностью, чтобы он не смывался. Аканэ кажется, что она сходит с ума. Медленно срывается в бездну, где нет дна. Что она летит в эту пропасть и не собирается останавливаться. Не хочет. Первая, почти детская влюблённость переросла в маниакальное желание быть рядом. Принадлежать. Обладать. Хотеть не того человека. В мире, где делает выбор «Сивилла», где она подбирает тебе идеального партнёра, Когами Шинья не тот, кто нужен инспектору. Аканэ понимает это лучше всех остальных. Лучше Гинозы, смотрящего на неё с осторожным предупреждением. Гиноза не беспокоится за чистоту её паспорта, Гиноза беспокоится за неё саму. Однажды он выходит вслед за ней на балкон, где Аканэ смотрит, как тлеет в пальцах очередная сигарета, и встаёт позади. Молчит. Но Аканэ чувствует осуждающий и даже немного обвиняющий взгляд. И первая подаёт голос. — Гиноза-сан, мне жаль. Гиноза продолжает молчать, Аканэ ощущает, как колыхнулся воздух, и за спиной становится теплее. Гиноза стоит почти вплотную, между ними расстояние всего в несколько сантиметров, совсем не то расстояние, которое должно быть между инспектором и исполнителем. Начальником и подчинённым. Аканэ стискивает в пальцах сигарету, почти дотлевшую до фильтра. Запах табака навязчиво пробивается в ноздри, успокаивает и придаёт решимости. И Аканэ, глубоко вдохнув его, поворачивается и сталкивается нос к носу с Гинозой. Задрав голову, она смотрит в его глаза и вдруг понимает, что говорить в лицо такие вещи труднее, чем она думала. И она молчит. Гиноза тоже. В волосах обоих гуляет ветер, между ними виток табачного дыма стоит преградой, которую легко сдуть, но убрать невидимого, давно пропавшего со всех локаторов хозяина преграды невозможно. Сигарета дотлевает и обжигает пальцы. Аканэ вздрагивает и роняет её. Гиноза уходит. Аканэ продолжает молчать. Ей двадцать пять лет. Её дважды подстреливали, однажды она пролежала в коме больше суток. И сотни раз была в кабинете, где вела разговоры с «богом этого мира». Аканэ не чувствует ненависти к «системе». Аканэ понимает, что без «системы» мир рухнет. Люди разучились думать, разучились сдерживать себя от плохих поступков самостоятельно. Разучились выбирать. Ей двадцать пять. У неё до сих пор нет парня, она до сих пор живёт одна, её психопаспорт до сих пор показывает отметку, не превышающую сорока. Родители уже перестали задавать вопрос, когда Аканэ выйдет замуж. Перестали корить за выбор профессии. Аканэ перестала к ним ходить. Теперь лишь шлёт поздравления на праздники. Аканэ страшно, что ещё кто-то пострадает из-за неё. Иногда Аканэ вспоминает тот день, когда в последний раз встретила Когами. Незнакомая страна, гражданская война и противоестественное в таких условиях счастливо забившееся где-то под рёбрами сердце. Аканэ стискивает стакан, в напитке плавают льдинки, а пальцы подрагивают от волнения. Она должна переживать за судьбу страны, за исход расследования, за то, чтобы Когами не убили, когда — если — она его арестует. Но вместо этого она встаёт, отставляет стакан и делает шаг. Прислоняется лбом к его спине — куда-то между лопаток — и отчаянно пытается впитать, запомнить его запах, тепло его тела и присутствие рядом. Когами не двигается, замирает напряжённым зверем, готовым вот-вот выпрыгнуть. Аканэ не станет удерживать, но так хочется, чтобы этот момент длился дольше. Так хочется сказать, что ей его не хватает, что она готова — прям вот сейчас, в эту же секунду — предать свои убеждения и отправиться с ним. Но она знает, что не сделает этого. Когами тоже это знает. Он разворачивается к ней, хватает пальцами худые плечи и наклоняется, вглядываясь в глаза, где плещется волнами безысходность. Аканэ открывает рот, чтобы сказать, хотя бы сказать, потому что не в силах держать это в себе. И Когами ловит момент, касается её губ своими, запечатывает слова замком и проглатывает ключ. — Не надо, — шепчет он. — Будет сложнее. Аканэ не знает, какой силой воли обладает Когами, какой она сама, потому что спят они раздельно. Пытаются спать, Аканэ считает минуты до рассвета, чтобы убраться отсюда, от соблазна побега. И в то же время ненавидит время за то, что оно так быстротечно, потому что рассвет неминуемо приближается, а Когами так близко и так далеко одновременно. Сейчас, спустя два года, Аканэ знает, что они поступили правильно. Что Когами был прав — стало бы сложнее, скажи она что-то, кроме того, что ей следовало говорить, как инспектору. Сложнее потом расстаться, вернуться каждому в свою жизнь, потому что быть вместе непозволительная роскошь в том мире, в котором они жили. В том мире, который построила «Сивилла». И который Аканэ пытается защитить от себя самого. Сигарета затухает, дым повисает где-то под потолком и медленно тает, пробиваясь в прутья вентиляционной шахты и рассеиваясь в ней. Аканэ продолжает вжиматься в нагретое стекло лбом и смотреть, как Токио дышит субботней кутерьмой. Аканэ тянется к пачке, чтобы зажечь следующую сигарету, но рука останавливается на полпути. Аканэ знает, что так не может продолжаться вечно. В лучшем случае её коэффициент поднимется, и она будет вынуждена перейти в исполнители. В худшем — «Сивилла» избавится от неё, когда посчитает ненужной. А до этого она так и будет падать в бесконечную яму собственного отчаяния. Она внезапно думает, что не в такую жизнь отпускал её от себя Когами. Не так хотел, чтобы она её прожила. Аканэ кажется, что она просто пытается себя убедить отказаться от ложного шанса на чудо. Чудес не случается, не здесь. Не с ней. Пальцы сжимают пачку, в которой ещё остались сигареты. Картон мнётся, сигареты ломаются, осыпаясь рухнувшей надеждой на пол. Аканэ не обращает на это внимание. Она пытается примириться с новым для себя решением. С решением начать жить не только, как инспектор, но и как человек. Смятая пачка летит в мусорную корзину. Распахнутое настежь окно выпускает из квартиры призрак Когами вместе с остатками дыма. Аканэ ловит губами несколько капель дождя, слизывает их и думает о том, что для неё, инспектора, не так много шансов наладить свою жизнь вне стен Бюро. Но она попытается. Не ради Когами. Ради себя.

Они Друг другом очарованы. Но должно Препятствия создать для их любви, Чтоб легкостью её не обесценить. (с) «Буря», Уильям Шекспир.