Ни тяжелее, ни легче

— Дима? — чуть пододвигается, толкнувшись от стены, и всматривается в сосредоточенное лицо мужчины, сидящего рядом. Тот ничего не отвечает и громко смеётся; хохот заставляет истерично подрагивать исхудавшие плечи. Юлик вздыхает и откидывается обратно, шумно приложившись спиной к стене и, может, даже несильно оцарапав кожу над выступающим силуэтом позвоночника — он тоже заметно сбросил в весе. Раньше стало бы жутко, а сейчас просто саднило внутри, будто кто-то вынул все ещё живое, бьющееся сердце, протащил по раскалённому на солнце ковру и вставил обратно. Со временем это стало уже предсказуемо: нарочито робкие извинения, выжидающе бесполезные предложения, льстиво подаренные обещания… Мерзко. Вместе с болезнью Димы прогрессировало собственное отчаяние. Нет, Онешко не прекращал бороться, он упрямо перебирал ногами, обнимая за плечи большого сломленного человека, но не двигался с места. Не получалось. Помещение освещали тусклые лампы на потолке, нервно мигающие от малейшего перепада электричества, совсем под стать всему окружению. Парень подтолкнул Диму в спину, поднялся на ноги вместе с ним, освобождая неудобную деревянную лавку, и шумно выдохнул. — Пойдём, — аккуратно ухватился за ладонь и чуть шагнул вперед, ловя взглядом чужие глаза. — Ты в порядке? — спросил скорее для себя. Дима чуть заметно коротко кивнул. Юлик, словно отмечая что-то, повторил это движение и зашагал к большой стеклянной двери госпиталя, сжимая в одной руке похолодевшую ладонь, а в другой пакет с набором лекарств, названия которых он знал уже слишком хорошо.