28.11.1942

Мы все умирали. Очень болезненно. Кровь уже сливалась с зеленым, тошнотворного цвета мундиром. Тревога находила неоткуда, она не имела адреса. Но в какой-то момент ты безотчётно понимал: вон там, за ближайшим изгибом окопа стоит добрая старушка Смерть и приветливо улыбается тебе беззубой улыбкой. Может, даже машет рукой. Ветер развевает её трухлявый наряд, который состоит из прошедших годов твоей жизни. Они постепенно истлевают прямо у тебя на глазах, являя скелет, местами чуть желтоватый. И тут приходит осознание того, что смерть-это твой товарищ, раненный в бок осколком гранаты, а наряд… Кожа и мясо, открывающие перебитые бедренные кости. Человек отчаянно кричит, захлебываясь в собственных рыданиях и грязи.Везде жуткий смрад. « Лучше бы сразу пристрелили, »-шепчет кто-то, накрывая лоб раненого мокрой повязкой. А воды уже почти нет. Губы уже беззвучно шептали: « Господи, забери меня отсюда ». Слез уже давно нет, осталась лишь жуткая боль, пронизывающая все тело и душу, оставляя горький осадок и вытягивающая жизненные силы.Снова привычный звук снаряда, руки уже онемели держать винтовку. Привет, нам всем по 18-19 лет и мы ужасно, слышите, ужасно, хотим жить.Хотим детей, семью, светлое небо над головой. В какие-то дни оно и впрямь голубое, но в остальное время серое из-за дыма от сбитых самолетов. Хотим простого, избитого, чистого, светлого, искреннего. Входящего в жизнь, распахивающего все двери. Чего-то нового, а не бесконечную вереницу страха, омывающего все кишки при очередном взрыве. Когда-то я читал, что « мы помним свое прошлое ясно и цепко ». Все это ложь. Сейчас, в 1942, уже не верится, что прошлое существовало вообще. Нам остается только думать. Есть нечего, пальцы сбиты в кровь. Знаете, я обещал вернуться. Обещал. Мне до сих пор сниться по ночам, что я прихожу домой, обнимаю мать и сестер, встречаю отца. Он ушел первым, оставив после себя запах одеколона на накрахмаленных матерью рубашках. Помню, как вдыхал их запах, прижимая к себе полотняное сукно и вспоминая мужчину, всегда кормившего нас мороженым в парке. Это мороженое я помню и до этих пор: эскимо, роняющее молочные капли на темную обертку шоколада. На упаковке красовался пингвин. Это было до смешного черное животное. Особенно радовал язык. Ярко-алый, кричащий, цвета маков и свежей крови. Когда дышать становится совсем невыносимо, а в груди все сжимается так, что хочется кричать, в руках оказывается спасительная папироса. Дым прошибает легкие, все синие от полученных ссадин. Глаза закрываются. Остаются лишь крики, дым и взрывы.