Время

             В попытках доказать себе что-то, я начала новую игру.       Иногда я пропускаю дни и не пью таблетки. Не знаю, чего я добиваюсь. Знаю, что это опасно. Опасно не только беременностью, но и рождением неполноценного ребёнка.       Это что-то необъяснимое. Непонятное даже мне. Если я забеременею — значит, Пит мне не безразличен. А если у ребёнка выявят недоразвитость — что вполне возможно, ведь с нами что только не делали, — то аборт будет оправдан.       Я играю с огнём, будто пытаюсь оправдать звание Огненной Китнисс.       Может у моего доктора на этот случай есть ещё один диагноз. Но я не проверяю. Так и играю в надежде — а вдруг пронесёт. Или я надеюсь, что забеременев, играм само собой придёт конец?..       В любой игре должен быть результат. Какой преследую я? Какова моя конечная инстанция? Пока это только какая-то забава без правил. Правда, со временем азарт проходит, и мне становится скучно. Именно тогда я перестаю их пить. Хватает меня на неделю, после чего я снова тяну руку к заветной баночке. Мой страх сильнее меня.       Только чего я боюсь?       А может это привычка? Или одержимость? А в чём разница?..       Я создала такое мощное поле ложной привязки, которое оказалось напрочь скомпрометированным, опороченным, опустошенным и проклятым. Всё остальное я воспринимала как лицемерие, замалчивание и забалтывание, отвлечение внимания, гипноз, создание розового шума, заглушающего удары по почкам за стеной.       Некоторые, как, например, Джоанна, пытаются с этим бороться, как-то спасать, отвоёвывать. А я, сама того не желая, стала агентом вражеской армии.       На какой-то момент становится невозможно говорить о том, что белое — это белое, если при этом со всей убедительностью не говорить, что чёрное — это чёрное. Бремя времени лжи и подлости.       Как бы распознать в себе, что есть чёрное, а что — белое. Чтобы не оказалось вдруг, что глаза мои навеки застланы одноцветной пеленой.

***

      — Мне не нравится закваска, которую вы используете! — услышала я однажды в пекарне. Эта была та же дама, у которой на прошлой неделе хлеб был сырой, а чуть раньше — горелый. Пит привык к таким мелочам, а я... нет, не записываю, но — запоминаю.       Человек местами как цветок, — думаю я, — во сне сворачивается наиболее удобным образом, а наяву расправляется, чтобы вобрать всем сердцем и всем помышлением своим побольше обслуживания.       Посмотри на себя, — говорю я себе, — разве в настройках по умолчанию не стоит «каждый должен быть мне полезен» и «всё должно быть устроено так, чтобы мне было удобно». И это не только в сфере обслуживания, человеку вся жизнь вообще — сфера обслуживания.       И раздражается ли он плохой погоде, или на угрюмого продавца, или на недойную козу, или на глупость ребёнка, или на неудачную сделку, или на непонимающего друга — это всегда вопль по неидеальному обслуживанию, всегда. И жалобы «меня не ценят», «меня не понимают», «меня не балуют» — об одном: меня плохо обслуживают. Хотя, кто, ну кто будет тебя понимать и ценить, баловать и угадывать, если вокруг — такие же, как ты, с запросом на то же, что и у тебя? Ну, это примерно как если бы все вдруг выиграли в лотерею — возможно, почему нет, только выигрыш будет меньше стоимости лотерейного билета.       Вот она, суть моей игры — сделать вид, что проигрываю, но в итоге выйти победителем. Или победить, делая вид, что расстроена.       Я поступаю бесчеловечно. Хорошо, что Пит этого не знает.       Только... Возможно... Нет, этого не может быть. Но что, если... Если мою бесполезную беготню прекратить признанием? Если допустить, что Пит всё узнает, я уже не смогу его обманывать. Смогу, но не буду.       Только решусь ли я?..       Как вообще сказать ему? Или дождаться ещё одной его просьбы, и сделать вид, что уступаю?.. Или выбросить все таблетки и дождаться, когда не будет дороги назад?..       Я со всей силы бью по мясу. На ужин, решила я, должна быть отбивная.       Удар, удар, ещё один.       Моя рука повисает в воздухе. Я сопротивляюсь.       Это Пит.       — Китнисс? Ты в порядке? По-моему, уже достаточно, — улыбается он, бросая кроткий взгляд на кусок мяса.       — Нам надо завести ребёнка.       И я буду в порядке.

***

      В просторном, неосвещённом ни одним источником света помещении, у большого окна в коричневом кожаном кресле, согнув ноги в коленях и обняв их обеими руками, сидела девушка. Волосы роскошным водопадом спадавшие на острые плечи, скрытые под тёплым вязаным свитером, доходили до пояса. Серые глаза пристально смотрели за окно на занесенную недавно выпавшим снегом улицу. Она, не моргая, наблюдала за каждой снежинкой, что плавно, подхватываемая ветром, спускалась с неба. Лишь иногда снаружи в спешке пробегали жители дистрикта, укутываясь в свои плащи и шарфы, пытаясь хоть как-то спастись от пронизывающего ветра.       Китнисс пересела на диван, прижимая к себе кружку с горячим чаем. Глупые слезы катились по щекам, обгоняя друг друга. Она плакала тихо, без искаженных болью гримас. С кружкой чая в руке плакать было легче и даже как-то приятнее — страх рассеивался, внутренности согревались обволакивающей теплом жидкостью.       Вздохнув, девушка поставила чашку на столик и, крепко обхватив колени, положила на них подбородок. По румяной щеке скатилась ещё одна прозрачная слезинка, которая, очерчивая черты лица, скатилась к округлому подбородку. Хрустальная слезинка на несколько секунд задержалась на лице и только потом упала на тёмные брюки. На том месте образовалось маленькое мокрое пятнышко. В глаза, которые и раньше редко светились от счастья, и уже успели потускнеть и давно не выражали никаких чувств, что-то изменилось.       Подойдя вплотную к девушке, парень закрыл ладонями ей глаза, отчего она вздрогнула и моментально схватилась за руки, накрыв их своими маленькими ладошками. Тишина... Ни девушка, ни парень не произнесли ни звука. Спустя пять минут она завела руки назад. Ладошки скользнули по рукам парня, ощупывая, чтобы убедиться, что она узнала того, кто находится за её спиной. Как только пальчики коснулись кашемировой ткани, девушка облегченно вздохнула, опустив руки на свои колени.       — Я вернулся, — шепнул нежно на ушко девушки парень, заключая её в сильные объятья со спины.       — У нас будет ребёнок.       Тёплыми бывают не только чай, перчатки, шарф и одеяло... Тёплым бывает всё — разговоры, взгляды, прикосновения, люди... Это то особое ощущение, которое дает силы жить, верить, мечтать, любить...