Пьяный

Зангетсу привык к тому, что с ним никто никогда не церемонился. То, что хозяин воспринял часть холлоу в его сущности довольно враждебно, совсем не лишено логики. В принципе, любой на месте Ичиго поступил бы так же. Почти любой. Подавляющее большинство всего лишь впало бы в отчаяние от ужаса и распрощалось с жизнью, повесившись на люстре, разумеется. Переубеждать Куросаки никто и не собирался — бесполезно. Это всё равно выглядело бы, как притворство. Зангетсу никогда не считал себя овцой в волчьей шкуре или же наоборот. У него просто были свои методы. Хоть он и надеялся в глубине души, что хозяин хотя бы прислушается. Хотя бы попробует на вкус его имя — Зан-гет-су — и поверит в него, приоткрыв те самые двери, за которыми можно увидеть привилегии взаимопонимания и новые чертовски крутые духовные техники. Но Ичиго отличался больше настойчивостью, чем сообразительностью. «Ну и ладно. Ну и пожалуйста», — спокойно думал Зангетсу, без всякой сосредоточенности отражая удар за ударом. Это уже стало традицией. Сначала Куросаки упорно пытался его «подавить» — почему-то он на сто процентов был уверен, что Пустой — духовная антропоморфная проекция его способностей, которая даже и слыхом не слыхивала о физической оболочке — это то, что без проблем исчезнет с лица земли, если его проткнуть. Почему от него нужно было избавляться, Куросаки понимал смутно, но к цели упорно шёл. В итоге Зангетсу побил рекорд, который, наверное, больше не удастся побить никому, и обогнал в сквозных отверстиях от железа даже подушечку Юзу для английских булавок. Если бы не его ментальное тело, которое можно было излечить с помощью реацу и силы Вселенной, то противопоказания для распития спиртных напитков появились бы наверняка. Просто наглая трата денег — из его туловища бы всё выливалось, как из расстрелянной бочки. Если сначала Куросаки пронизывал его своей катаной ради великой цели удержать корону, то впоследствии он стал это делать просто так — из вредности. Неизвестно, закралось ли в его голову понимание того, что Пустого невозможно устранить таким образом, или же он просто понял кое-что другое (а, может быть, просто забыл, что и зачем) — Зангетсу волновало не так уж и сильно. Так или иначе, не церемонился Ичиго никогда. Кроме одного случая. Зангетсу тогда был немного дезориентирован. Оно и понятно. Если раньше его Мирок Внутри Рыжего Школьника мог располагаться либо горизонтально, либо вертикально, то в тот раз его колыхало, как качелю-коромысло. Небоскрёбы наклонялись то так, то эдак, то изгибались, словно синее желе под палящим солнцем, то пружинили, а то и вообще танцевали под небом, как кобры под индийскую дудку. «Бухает», — лаконично подумал Зангетсу. В этой мысли не было ни капли осуждения. Ичиго, кроме своих обязанностей шинигами, силы подчинителей, маски пустого и блюта, имел ещё и человеческую натуру. В тот самый день — уже совершеннолетнюю человеческую натуру, так сказать. А всё, как известно, случается в первый раз. И на восемнадцатый День рождения у Куросаки и его занпакто впервые произошло много чего нового и познавательного. Пьяного Ичиго выкинуло прицельно в мир занпакто. Это было незабываемое зрелище, но Зангетсу зарёкся хранить молчание, ибо всегда соблюдал нейтралитет. На удивление, Куросаки к нему не подполз. Подошёл. Правда, сильно шатаясь и иногда будто бы агрессивно атакуя пол, но всё же подошёл. Запах разбавленного этилового спирта невидимой вуалью окутывал пространство. Пока перед ним сердечно извинялись, Зангетсу поймал себя на мысли: а не похрапывает ли сейчас его хозяин лицом в салате за общим столом? Эта была некая риторическая мысль. В голове Зангетсу, честно признаться, тогда все мысли стали какими-то непозволительно поверхностными. Он был той частью Куросаки, которая при любых обстоятельствах остаётся в здравом уме и трезвой памяти. Однако доза всего того с градусом, что опрокинул в своё несчастное тело Король, была не такой уж и безобидной. Вот и вышло так. И пока Ичиго активно тряс его за плечи и что-то упорно доказывал, сияющий взгляд Пустого был совершенно…. пустым. Да-да, даже голова безвольно пошатывалась. Солнце плющило и размазывало по небу, как кусок мокрого теста. «Всегда. Всегда у человеческой глупости… есть невинные жертвы…» — невозмутимо размышлял Зангетсу, пока его целовали. Запах перегара определённо всё портил. Но запредельная концентрация абсурдности (которую Зангетсу, кстати, очень любил) с лихвой компенсировала всё происходившее. Да, Ичиго впервые за их совместное проживание в их общей душе интересовался его мнением. И это было так прекрасно, думал Зангетсу. С ним церемонились. Какое счастье. Какая благодать. Какой прекрасный подарок судьбы. Ичиго сначала робко извинялся за свой моветон (и тут же себя прощал без помощи занпакто, ибо видел — с тем всё в порядке, на решето не похож), а затем интересовался, как климат здесь, не жарко, не душно? Не капризничает ли старик, права не качает? А кушаете хорошо? Ну ладно, молодцы… А обнять можно? А давай целоваться научу? «Он мог бы просто подкатить к подружке, чем так распинаться сейчас… — думал Зангетсу, плавясь от интимного шёпота и млея под горячим телом. — Или к дружку, раз такое дело… ох, ну да неважно, неважно!..» То, что произошло тогда на крыше желейного небоскрёба с тягучими окнами, сложно описать словесно. Ичиго был пьяным. Зангетсу был опьянённым. И обоим казалось, что так горячо их не обжигало ни разу. И совершенно никого не волновало, что Кейго и Мизуиро в этот момент тащили бессознательное тело Куросаки за руки и за ноги, а затем запихивали в заднюю дверцу такси, как мешок с картошкой. Всё было правильно, приятно и захватывающе. Всё было просто замечательно. А потом Ичиго, естественно, ничего не вспомнил. Угрызения совести и боль от изжёванной гордости терзали только Пустого. Короля же мучило лишь похмелье. Вот так вот и бывает. Затем всё пошло по новой. Куросаки опять завёл старую шарманку о том, что душа человека должна быть пристанищем лишь для одной личности, а не быть проходным двором. Зангетсу было обидно до зубного скрипа. Но напоминать о том алкогольном бреде с расплющенным солнцем он всё же не стал. У Куросаки после празднования ещё с месяц на пиво без рвотного рефлекса смотреть не выходило. И Зангетсу не мог определиться — к сожалению или к счастью? Каким бы печальным это ни казалось, но это был лучший из концов. То наслаждение чудилось каким-то мутным и укачивающим, словно на волнах. Пьяным, как ни посмотри. Иллюзия наслаждения, враньё и безответственность действий. Вот тебе и пожалуйста. Вот тебе и срыв всех масок. Если раньше всё было сурово, но понятно, как на ладони, то сейчас всё затянуло мороком и заволокло болотом из недопонимания. Ичиго почему-то всегда стеснялся быть настоящим собой. Постоянно что-то из себя строил, любил покрасоваться, холил свою репутацию тщательнее, нежели собственную жизнь. А ту сторону, состоящую из ласки и маленьких человеческих слабостей — чего-то поистине необходимого и важного — пытался искоренить. Но как-то не очень хорошо получилось, и она нечаянно вылилась на Зангетсу сбивающим с ног водопадом из нежности. «Ненавижу алкоголь… — неоднократно повторял себе после этого Пустой. — От него очень много проблем и неприятный запах изо рта…» Но иногда в некоторых счастьях и бедах бывает виновной не только концентрация спирта. И однажды Ичиго пришёл к нему, пьяный от адреналина…