Приказ

Просыпаюсь и курю… Засыпаю и в тревожном Сне о подлинном и ложном С командиром говорю. Подлинное — это дот За березами, вон тот. Дот как дот, одна из точек, В нем заляжет на всю ночь Одиночка пулеметчик, Чтобы нам ползти помочь. Подлинное — непреложно: Дот огнем прикроет нас. Ну, а ложное — приказ… Потому что все в нем ложно, Потому что невозможно По нейтральной проползти. Впрочем… если бы… саперы… Но приказ — приказ, и споры Не положено вести. Жизнью шутит он моею, И, у жизни на краю, Обсуждать приказ не смею, Просыпаюсь и курю… «Просыпаюсь и курю» А. Межиров

Снег заметает дорогу к штабу, а мы обсуждаем приказ. Беру в руки сигарету и поджигаю её, втягивая сквозь зубы табачный дым. Завтра этого может и не быть. Приказ звучит как приговор. Я слышу его, а перед глазами жена. И вижу я только её глаза — серые с изогнутыми и блестящими от слёз ресницами. И перед глазами перрон, её стройное гибкое тело в моих руках, туман… туман… на несколько миль туман. И эшелоны, бегущие вдаль. Туда, где ждёт нас разлука и смерть. Сколько же я её не видел? С октября, а сейчас январь. Трескучие морозы и снег, забивающийся в нос, а тогда один лишь туман, поглощающий нас, скрывающий её. — Капитан, — лейтенант выдёргивает меня из воспоминания. — Вы должны… — Знаю, — перебиваю его и подхожу к столу. — Если пройти в этом квадрате, то можно войти с тылу, но наши разведчики докладывают, что здесь будет засада… И так я говорю и заодно провожу маршрут, по которому будут следовать наши корабли до залива, а там — неминуемая смерть нескольких десятков или сотен человек, если не всех. Когда ты видишь перед глазами смерть каждый день, уже не можешь относиться ко всему с каким-то горьким сожалением и ностальгией. И ведь знаешь, что можешь умереть в любую секунду, но живёшь ради будущего, подпитываемый прошлым. Так и живёшь день ото дня, засыпая и видя её, просыпаясь от тревоги или кошмаров. И знаешь, что победить невозможно, но ты сделаешь всё, чтобы это сделать, потому что как иначе? Мы расходимся в первом часу ночи. И я иду, утопая ногами в снегу до дома, в который меня поселили. А слова приказа из Министерства звучат набатом и бьют под дых. Когда уже вхожу в помещение, тело начинает покалывать от тепла. Как странно, что мороз здесь чувствуешь только тогда, когда входишь в натопленный дом. Сажусь ближе к камину, протягивая руки к огню. И словно так и должно быть, она приходит из прошлого, обнимая меня со спины и кладя свою голову на моё плечо. — Ты же сильный. Ты спасёшь людей и вернёшься, — и тепло так, хоть я и знаю, что она сейчас далеко, в столице. — Ты мне обещал. — Обещал, — обхватываю её запястье своими пальцами и притягиваю к губам. И она испаряется, будто её никогда здесь и не было. Я лишь оглядываю комнату, зарываюсь пальцами в волосы и закрываю глаза. Нужно написать ей письмо. Нужно, необходимо, сейчас. Поднимаюсь со своего места, сбрасываю с себя шерстяное форменное пальто, сажусь на стул и беру в руки чистые листы бумаги и ручку. Что же мне ей написать? «Китнисс, любимая…» — зачёркиваю, беру другой листок. «Китнисс, всё ли у тебя хорошо? Как тётушка Сэй? Я знаю, что в Капитолий поступили первые раненые из Третьего. Надеюсь, что ты не пропадаешь в госпитале сутками. В прошлом письме ты сказала, что Энни беременна. Она живёт у нас с тобой? Оберегай её и, прошу, расскажи ей о Финнике сейчас, иначе потом будет поздно. Не бойся, милая. Энни сильная женщина. Она справится. Я получил твою посылку со свитером. Неужели ты умеешь вязать? Он тёплый, но мне слегка великоват. Гейл сейчас мотается из Капитолия в Четвёртый и обратно, поэтому передам с ним это письмо и посылку. Прим сейчас находится в приюте рядом с госпиталем, где для неё самое безопасное место. Как только мы прорвём блокаду с моря, то я уверен, что детям разрешат отправиться домой. Сегодня я получил очередной приказ из Министерства. Думал о тебе весь вечер и понял, что бы ни случилось, я сдержу обещание. Береги себя.

Твой муж».

И сразу стало легче. Боль отступила, как и страх. Запечатываю конверт. Вывожу имя жены. Поднимаюсь и выхожу из квартирки, закрывая за собой дверь. Прохожу по тёмному коридору на этаж выше и бью рукой в дверь. Ко мне выходит Хоторн. — Передашь Китнисс письмо и посылку? — сразу говорю я, глядя на своего сослуживца. — Передам, — отдаю ему конверт и коробку. — Что там? — То, чего в Капитолии уже не осталось. — Консервированная еда и сахар? — спрашивает Гейл. — Да. — Поэтому передаёшь с военным, потому что нас не досматривают? — мужчина заходит в квартиру и ставит посылку на пол, а конверт прячет в потайной нагрудный карман своего пальто. — Проходи, Пит. Поговорим, выпьем. Не в одиночестве же мне спиваться. — У меня приказ, Гейл. Я не могу. — Я отдам ей всё, — он смотрит на меня, потом подходит, протягивает руку, и я пожимаю её. Мы молча расходимся, потому что оба не знаем, что говорить. Слово «прощай» у нас под запретом, а «до скорого» может и не быть. Снимаю с себя одежду и ложусь в постель, закрываю глаза и вспоминаю её черты, чтобы не забыть, чтобы помнить.