Бабочка

*** Тсуна обнимал сумку, тщётно пытаясь досмотреть сон, жестоко прерванный Реборном. Аркобалено в очередной раз познакомил многострадальную головушку Тунца с Леоном-кувалдой. А сейчас, бессердечно ухмыляясь, собрал всё Десятое поколение, чтобы сообщить какую-то важную новость. Какую — никто пока не знал, ибо Хибари Кёя и Рокудо Мукуро сделали то единственное, что могли сделать, заметив друг друга — сцепились в разрушительной схватке. Разрушительной, прежде всего, для окружающих. Тем, кому не повезло увернуться, неслабо прилетело тонфа или трезубцем (Пламя, к счастью, непримиримые враги не использовали). Вообще, у Тсуны складывалось впечатление, что Хибари-сан и Мукуро просто не в состоянии мирно сосуществовать. Их что-то тянет друг к другу, тянет причинять боль, разрушать, наносить жестокие удары оружием и словом, сгорать в собственном огне, одновременно сжигая всё вокруг. Они словно реагенты, вступающие в химическую реакцию горения. Катализатором являлась их сила, обильно сдобренная ненавистью Кёи и коварным расчётом Мукуро. Расчёт иллюзиониста, по мнению Тсуны, был в том, что несдержанный в его присутствии Хибари интересен и сражение с ним заставляет иллюзиониста испытывать восторг, подобный которому мы испытываем на американских горках. Вверх — тонфа взлетают над головой, взгляд стальных глаз горячит кровь, сердце невольно замирает и нервы напряжены до предела; вниз — изящно увернуться, едва слышно вздохнуть и позволить скопившемуся напряжению излиться в издевательский и немного безумный смех и ответный удар. Вверх-вниз, вверх-вниз, развлекаются Хранители Дечимо на опасном аттракционе, шагая по грани, испытывая терпение своего Неба. Однажды Тсунаёши не выдержит и задаст обоим хорошей трёпки. Вот только это ничего не изменит — уверенно заявляла гипер-интуиция. Слишком захватывает этот танец на грани. Это, пожалуй, единственное, что может серьёзно увлечь и свести двух столь разных людей. Савада печально вздохнул, робко надеясь, что его дом, где, собственно и проходило собрание, не сильно пострадает. День, когда он прервёт пляску своих Хранителей, неизмеримо далёк. — Никчёмный Тсуна, останови своих Хранителей, — незнамо откуда возникший Реборн зарядил по макушке Дечимо кувалдой. — Реборн, перестань! — взвыл Тсуна, хватаясь за голову. — Джудайме, вы в порядке? — забеспокоился Гокудера, подбегая к мальчику. — Да-да, всё хорошо, Гокудера-кун, — поспешил успокоить его Тсунаеши. Затем, глубоко вздохнув и перекрестившись на всякий случай мысленно левой пяткой, громко прокричал: — Хибари-сан, Мукуро, прекратите сражаться, немедленно! Или я впредь буду всем говорить, что вы парочка, и ваши драки — это семейные ссоры! — Тсуна зажмурился, ожидая, когда его начнут пытаться убивать. Но ничего такого не произошло. В комнате воцарилась гробовая тишина. Спорящие Гокудера и Ямамото замолчали, в афиге уставившись на Дечимо (ну, спорил в основном Хаято, да и офигело смотрел он же; Ямамото только слегка удивлённо улыбался). Реборн усмехнулся. Фууты с И-пин не было — Бьянки увезла весь дет-сад в Грецию, отдыхать. Нана-сан уехала вместе с ними. Мукуро и Кёя замерли, столкнувшись оружием, недоумённо уставившись на Саваду. На лице Хибари удивление выражалось чуть расширенными глазами. Рокудо же приподнял бровь, приоткрыв рот и даже чуть покраснев. — Травоядное, ты что, лишился чувства самосохранения? — спросил Хибари, выпрямляясь и отходя чуть подальше от Мукуро. Иллюзионист растерянно куфуфукнул. — А вообще, Тсуна прав, — заявил Такеши, беззаботно заложив руки за голову. — Чего?! — Нет, Гокудера, сам посуди: они оба не могут спокойно пребывать в одном помещении… — А как же драки? — Просто они так выражают желание близости друг с другом. Ну, знаешь, прикасаться, обниматься и всё такое. (п/а — Ямамото, блин… Зрит в корень XD) — Действительно, я читал в книжках по психологии нечто подобное, — задумчиво произнёс Хаято. — А может, они просто парочка типа «садист-мазохист»? — Вы совсем обнаглели, травоядные, — холодно заключил Хибари, вскидывая тонфа. Мукуро, похоже, переживал жестокий когнитивный диссонанс. — Между прочим, отношения «садист-мазохист» — самые крепкие и долгоживущие, — ехидно вставил свои пять копеек Реборн. Тсуна покачал головой. М-да, это можно назвать только форменным дурдомом. Но хотя бы Мукуро с Хибари больше не дерутся. Только бы Хибари не решил забить до смерти вместо иллюзиониста всех здесь присутствующих за такую ересь. — Ананас, чего молчишь? — видимо, Хибари несколько удивляло молчание Рокудо. Мукуро продолжал невидяще смотреть в пустоту. — Он в ступоре, что ли? — с сомнением протянул Хаято. — Эй, травоядный ананас! — Хибари пощёлкал пальцами перед лицом Мукуро. Ноль реакции. — Эй, Мукуро, Хром решила пойти в Варию, потому что Занзас сделал ей предложение руки и сердца, — громко произнёс Реборн. — Что за бред? — подействовало. Мукуро несколько раз моргнул, несколько ошалело озираясь. Затем, приложив руку ко лбу, медленно сказал: — У меня, наверное, тепловой удар. Ужасная жара. Уже и слуховые галлюцинации начинаются. — Тупой ананас, — фыркнул Кёя. — Ну не мог же Тсунаёши-кун нас действительно парочкой обозвать, верно? — возразил Рокудо. — Так ведь, Тсунаёши-кун? — Эм… Ну, вообще-то… — замялся Тсуна. — Именно это он и сделал, — раздражённо ответил Кёя. Мукуро снова завис. — Да что же это с ним? Его что, так сильно пугает мысль, что вы могли бы быть вместе? — Ямамото осторожно потряс Мукуро за плечо. Никакой реакции. — Что ж, придётся проводить собрание без его осознанного присутствия. — Реборн вздохнул, поглаживая Леона по спинке. — На повестке дня: ваше здоровье. — Чего?! — Дон должен заботиться о своих подчинённых, Тсуна, — Реборн немного злорадно усмехнулся. — Поэтому на выходных будьте готовы проходить медосмотр у Шамала. — У этого бабника? — У Гокудеры нервно задёргался глаз. — Он же парней не лечит! — Но это же просто медосмотр, — пожал плечами Реборн. — Он не против, не переживай, — и нежно погладил своего хамелеона. — А обязательно всем идти? — осведомился Рокудо. — О, травоядный ананас отмер, — хмыкнул Хибари. — Да, Мукуро, всем в обязательном порядке, — кивнул киллер. — И ещё: придётся тебе иллюзию всё-таки снять. — Мармон донёс? — нехорошо сощурился иллюзионист. — Он просто сообщил, что ты накладываешь на себя какую-то дико сложную иллюзию. — Вот как? Я не собираюсь её снимать, — покачал головой Мукуро. — Иллюзию? Мукуро, а зачем ты накладываешь на себя иллюзии? — недоумённо спросил Тсуна, и тут же прикусил язык. Очень уж жутко глянул на него иллюзионист. — Не ваше дело. Раз такое дело, то и медосмотр я проходить не буду. У меня со здоровьем всё нормально. Не жалуюсь, — фыркнул он. — Извини, что затрагиваю такую тему, но ты пребывал долгое время в Вендикаре, в ужасных условиях. Твоё здоровье не может быть нормальным. Также не стоит забывать и о Эстранео. Я не верю, что после всех тех экспериментов, единственное, что у тебя осталось, это глаз. Уверен, у тебя присутствует несколько побочных эффектов этой силы. Мукуро скрипнул зубами. Выражение его лица было настолько злое, а вокруг него распространялась аура ненависти и жажды убийства настолько сильная, что она была почти видима. Тсуна сжался, неосознанно пытаясь быть как можно менее заметным. Его интуиция заходилась воплем, предчувствуя страшную бурю. — Даже если так, — неожиданно мило улыбнулся Мукуро. Злая аура никуда не делась, но приобрела оттенок ехидной горечи, — то что с того? Иллюзии делают меня практически здоровым. У меня достаточно Пламени, чтобы поддерживать своё здоровье в прекрасном состоянии и сражаться, почти не замечая этого. Так что не нужно беспокоиться о моём здоровье… босс. — Последнее слово было пропитано таким количеством яда и сарказма, что Тсуна мгновенно почувствовал себя самым ничтожным из ничтожеств Вселенной. — Лечиться тебе надо, тупой ананас! — грубо рыкнул Гокудера, сжимая одну руку в кулак, а другой роясь в сумке (динамит ищет, бедняга, деточку свою защищать сейчас кинется). — А это уже не твоё дело, взрывной мальчик, — огрызнулся Рокудо, материализуя трезубец. Дело шло к полномасштабному сражению, ведь Хибари уже вскинул свои тонфа, да и Ямамото полезет их разнимать и невольно ввяжется в драку. Тсунаёши обречённо вздохнул, уже прикидывая, в какую сумму влетит ему ремонт дома. — А вот и я! Привет, Тсуна-кун… ай-яй! *бямс Перецепившись через порог и эпично приложившись лицом в пол, Десятый босс Каваллоне, Дино Каваллоне прибыл в гости к будущему Десятому боссу Вонголы, Саваде Тсунаёши. Немая сцена. Все просто хлопали глазами, пытаясь сообразить, что значит сие явление. — Дино-сан? Вы в порядке? — первым отмер тунец. Остальные потихоньку приходили в себя и рассаживались по местам, сверля друг друга недружелюбными взглядами. — Да-да, спасибо за заботу, — сконфуженно улыбался Дино. — У вас тут собрание, да? А где же Солнце и Гроза? — А, Шоичи-кун и Хару-тян сейчас в Токио, празднуют день рождения старшего брата Хару. — Понятно. В честь чего тогда собрались? — В честь медосмотра, — вздохнул Тсуна. — Но Мукуро отказывается его проходить, потому, что тогда ему придётся снять иллюзию. — Иллюзию? — удивлённо глянул на иллюзиониста, который усиленно притворялся глухим. — Он носит иллюзию внешности, да? — Не только. Он ещё и здоровье своё так поддерживает. — Так нельзя, Мукуро, — покачал головой Дино. — Болезнь надо лечить, а не прятать. Иначе твое состояние здоровья усугубится. — Усугублять уже дальше некуда, — бросил Мукуро, вставая. — Я не признаю этот фарс; и на осмотр не явлюсь. Иллюзионист растворился в клубах тёмно-синего тумана, упрямо поджимая губы. Тсунаёши оставалось только вздыхать. И как только ему повезло обрести такого упрямца в Хранители? Ой, хоть бы Хибари-сан не начал упираться! Ведь может, упертый ба… эм, ёжик, ёжик. Дечимо умоляюще посмотрел на ГДК. Тот, правильно истолковав его взгляд, фыркнул и отвернулся. В уме сделал зарубочку: расспросить обо всем наглое ананасоголовое травоядное. *** Мукуро стоял на крыше, задумчиво рассматривая школьный двор через железную сетку. Холодный ветер трепал его волосы, закрывая лицо и глаза. — Травоядное, — рычание со стороны входа на крышу отвлекло его от медативного созерцания. — А, это ты, Кёя-кун, — вяло отозвался Мукуро, бросив мимолётный взгляд на Хибари. ГДК подозрительно прищурился. Что-то странное творится с его злейшим врагом. И чует сердце хищника, что виной тому этот злокозненный медосмотр. — Чего-то хотел? — рассеянно спросил Рокудо, проводя пальцами по сетке. — Вообще-то, это мой вопрос, ведь ты на моей крыше, — недружелюбно ответил Кёя. — А где на ней это написано? Ты хочешь что-то спросить, я чувствую, — уверенно заявил иллюзионист. — Хочу, — хмыкнул Хибари. — Что за иллюзия? — Да так, мелочи. — А если правду? — вкрадчиво спросил Хибари. Посмотрев на него, Мукуро невольно залюбовался. Внушающий страх взгляд стальных глаз, крадущиеся движения, полные грацией истинного хищника. «Увы… Эта красота не для меня. Жаль…» — Правду? — Мукуро усмехнулся. — Она тебе не нужна. Я же твой враг. Зачем тебе знать о моих болезнях? — Затем, что я должен знать всё о своём противнике, — твёрдо ответил Хибари. — Вот как? Ладно, давай так. Чтобы это не выглядело, как некультурный допрос, давай ты задашь мне вопрос, я отвечу и тоже кое-что у тебя спрошу. Ну, и так далее. Идёт? — Зачем тебе это? — Ку-фу-фу, секрет, — Мукуро прижал указательный палец к губам. — Ладно, так и быть, травоядный ананас. Ты скрываешь иллюзией своё лицо? — Да. Ты живёшь один? — Да. Почему? — Потому что не хочу, чтобы на него пялились, — передёрнул плечами иллюзионист. — Где твои родители? — Отец — в Токио, у него крупная фирма. Мать — умерла. Давно. У тебя шрамы? — Ну, не то, чтобы такие уж страшные шрамы… Да-да, шрамы, просто не очень заметные. Черты лица я не менял — отвечу на твой истинный вопрос. Хибари хмыкнул. Это чёртово травоядное понимает его слишком хорошо. Может, он мысли читает? — Почему ты так любишь Намимори? Я имею в виду и город, и школу. — Потому что я здесь родился и вырос. И моя мать приучила меня к тому, что это самое лучшее место в мире. Я действительно так считаю и хочу его защитить от нарушителей покоя. — Вот как? Но ты ведь и сам порой выступаешь как нарушитель, разве нет? — Это уже второй вопрос. — Задашь мне ещё два, — отмахнулся Мукуро. — Ну так? — Травоядные лучше понимают такой язык — язык боли и угрозы. С некоторыми можно договориться, но большинство травоядных так меня выбешивают, что я не могу сдержаться, чтобы не забить их до смерти. — Оя-оя, какая у тебя всё-таки занятная философия… — Почему ты не хочешь лечить свою болезнь? И что это такое? — Во-первых, не хочу, потому что не могу. От этой болезни нет лекарства, — несколько болезненно улыбнулся Мукуро. — Во-вторых… Можно не говорить название? Давай я лучше опишу симптомы в общих чертах? А ты сможешь по ним найти эту болезнь. Догадаешься — получишь бонус, — лукаво прищурился Рокудо. — Ну, давай. — Больно. Очень сильная боль почти всё время. Сильно страдает кожа, впрочем, мне ещё повезло, не слишком тяжёлый тип заболевания. — Это кожное? — Да. Генетическое, по наследству передаётся. Часто возникает при кровосмешении. Всё, больше ничего не скажу. ГДК задумчиво посмотрел на иллюзиониста. Кожное заболевание, да? Дома надо будет заглянуть в медицинский справочник. — Ты когда-нибудь влюблялся, Кёя-кун? — Нет. А ты? — Да. Да я и сейчас влюблён. Но в кого — не скажу. Секрет, — сладким голосом пропел Рокудо, зажмурившись. Кёя поморщился. Раздражает. — Почему ты решил помогать Саваде Тсунаёши? Ведь он травоядное. — Он уже не травоядное. Но ещё и не хищник. Так, зверёк. Но сильный. Мне интересно с ним. А твоя причина? — Изначально это был захват его тела, но теперь всё несколько изменилось. Можно сказать, мне тоже интересно. А ещё, — Мукуро задумчиво посмотрел на небо, — с ним тепло. Его улыбка… Она согревает. Я почти всё время мёрзну. А его улыбка, и глаза, и ощущение его пламени — согревает меня, вот здесь, — Рокудо коснулся левой части груди. — Думаю, тебя тоже, отчасти, верно? Хибари промолчал. — Я задам последний вопрос, Кёя-кун. Скажи, если бы я не поставил тебя на колени в Кокуё-ленде, мы бы могли стать друзьями? — Возможно, — не стал отрицать Хибари. — Ты не травоядное. Ты сильный, хоть и в чём-то слабее Савады. Но меня раздражает твоя манера вести себя. Почему ты задал этот вопрос? — Да так, просто, — пожал плечами Рокудо, потирая лоб. — Я, наверное, пойду. Извини, у меня нет сейчас настроения драться. Давай ты завтра вечером придёшь? — Если ты придёшь на медосмотр. — Невозможно, — отрицательно качнул головой иллюзионист. — Если я сниму иллюзию, то мне придётся потом восстанавливать её неделю. Она очень сложная. — Ты так боишься боли? Или реакции зверька? — прищурился Кёя. — Думай, что хочешь. Всего хорошего. Оставшись в одиночестве, Хибари поднял голову, закрывая глаза. Последний вопрос ананаса… Скорее всего, они бы стали очень хорошими друзьями. Слишком похожие, слишком хорошо друг друга понимают. Но гордость Хибари не позволит ему этого сейчас. Ведь он ему проиграл. Когда он его победит, тогда, возможно, не менее гордое травоядное отвергнет его. Жаль. Всё действительно вышло неудачно. *** На следующий день у медпункта школы Намимори, где окопался Шамал, собрались Гокудера, Ямамото, вернувшиеся из Токио Хару и Шоичи, а также Хибари. Не хватало только Тсуны и Мукуро. Впрочем, Гокудера сомневался, что последний придёт. — Ждёте Тсуну, ребята? — дружелюбно спросил Дино, подошедший к ним. — Да. Интересно, где он? — протянул Ямамото, потирая шею. — Может, уговаривает Мукуро? — предположил Дино. — Может, — кивнул бейсболист. — …Да я серьёзно тебе говорю: всё будет хорошо. — Тебе легко говорить! К кабинету подошли активно препирающиеся Тсуна и Мукуро. Ёши тянул Мукуро за руку. — Ничего страшного, недельку побудешь у меня, под присмотром Шамала, — убедительно говорил Тсуна. — Я в нём не сомневаюсь, но как к этому отнесётся твоя мама? — И в моей маме не сомневайся, она нереально добрая! — Э-э, Тсуна-кун, — несколько прифигело склонил голову набок Дино. — Мукуро, значит, согласился пройти медосмотр? — Всем привет. Да, Дино-сан, я его уговорил, — светло улыбнулся Тсунаёши. — Не говори обо мне в третьем лице, это невежливо, — пробурчал иллюзионист, выдирая свою руку из излишне крепкой хватки Дечимо. — Так, ну и кто первым пойдёт? — жизнерадостно осведомился Шамал, высовываясь из кабинета. — Он, — безапелляционно заявил Тсуна, выпихивая Мукуро вперёд. — Э-эй, подожди… — как-то беспомощно произнёс иллюзионист, оглядываясь на него. — Вот и хорошо, у вас, иллюзионистов, всегда проблем со здоровьем много, — всё так же жизнеутверждающе произнёс доктор, затаскивая Рокудо в кабинет. — Интересно, а иллюзию он снимёт? — спросил Гокудера, с некоторой опаской поглядывая на дверь. — Мы договорились, что он её снимет непосредственно во время медосмотра, — ответил Тсуна. — Хорошо, — кивнул Реборн. — Молодец, Тсуна, сумел-таки договориться со своим Хранителем. — Реборн, хватит уже издеваться, — устало произнес Тунец. Аркобалено только усмехнулся. Через несколько минут из кабинета вышел мрачный Шамал. — Шамал, в чём дело? — удивлённо спросил Дино. — Реборн, зайди, — не глядя на него, серьёзно сказал Трайдент. — Э-э, доктор Шамал, а что с Мукуро? — И вы тоже, пожалуй, зайдите, — всё так же убийственно серьёзно сказал он. Ребята зашли в кабинет вслед за Шамалом. На кушетке сидел Мукуро, отвернувшись от них в противоположную сторону. — Дечимо, я должен тебя предупредить: состояние твоего Тумана очень нестабильное и, откровенно говоря, хреновое, — «оптимистично» начал доктор. — Я понимаю, что Рокудо Мукуро достаточно силён, чтобы это не создавало ему проблем, но как доктор я не могу не отметить, что ему нужно беречь себя. Меня он не слушает, а ты его Босс, тебя он, может, и послушает. — Ну, надейся, надейся. Неужели ты думаешь, что я послушаю этого ребёнка? — ехидно отметили с кушетки. Иллюзионист повернулся, позволяя разглядеть своё лицо. Вокруг правого глаза — множество мелких шрамов-штрихов. От внешнего уголка вниз по щеке идёт тонкий, едва различимый шрам, похожий на дорожку, оставленную слезой. От левого уголка рта тянется вниз и переходит на шею неровная линия шрама. Зрачок синего глаза был расширен настолько, что радужки не было видно. — М-мукуро, твоё лицо… — выдохнул Тсуна, разглядывая иллюзиониста. — Хм, — Мукуро снова отвернулся, как-то странно медленно двигая шеей. — Шамал, а что с Мукуро? Он так долго упрямился, что даже мне стало интересно, что же с ним такое? — спросил Дино с лёгкой полуулыбкой. — Тебе, кажется, весело? — холодно осведомился Мукуро. — Ну, пока я не вижу причин грустить. Ты выглядишь не таким уж болезненным. Бледноват, правда, да и шрамы… Но это не страшно. — Не страшно, говоришь? — на щеках Рокудо заходили желваки. Он протянул вперёд правую руку. На ней не было перчатки, отметил Хибари. — Тогда коснись моей руки. — Что? — Возьми меня за руку, ну! — нетерпеливо прикрикнул Мукуро. — Ладно, — пожал плечами Каваллоне. Подошёл к кушетке, небрежно схватил иллюзиониста за руку. Тот выдохнул, жмурясь и сгибаясь как будто от невыносимой боли. — Слишком… сильно… — выдавил он. Дино, удивлённо приподняв бровь, отпустил руку. И тут, мягко говоря, прифигели все. На бело-мраморной коже алел отпечаток руки Дино. Кожа слезала, покрываясь пузырями и язвами. Шамал, цокнув языком, загремел чем-то в шкафчике. Мукуро осторожно согнул руку, прикладывая её к груди, морщась и рвано вздыхая от боли. — Что это? — Дино отпрянул от Рокудо, как будто это заразно. — Синдром бабочки, — ответил Трайдент, раскладывая на столике пузырёчки-баночки и вату. — Буллёзный эпидермолиз, — серьёзно проговорил Гокудера, нервно прокручивая в руке сигарету. — Буллёзный… Что? — переспросил Ямамото. — Эпидермолиз. Это когда кожа настолько тонкая и хрупкая, что рвётся от самых незначительных травм. Даже от простого прикосновения, — пояснил Шамал, аккуратно обрабатывая рану. — Заболевания генетическое и, увы, неизлечимое. Редко кто из детей-«бабочек» доживает до 28 лет. Многие умирают в роддомах или приютах, куда их отдают напуганные родители. Мукуро — иллюзионист, и, скажу без лишнего лукавства, гений, потому что ему удалось с помощью пламени Тумана укрепить эпителий, сделать его таким же прочным, как и у здоровых людей. Что и позволяло ему жить нормально и даже успешно портить окружающим жизнь. — Но теперь я её снял и мне потребуется некоторое время, чтобы восстановить иллюзию, — дополнил Рокудо. — Почему ты раньше не сказал? — взволнованно воскликнул Тсуна. — Неужели бы мы не поняли?! Я бы не уговаривал тебя снять иллюзию… — Не люблю об этом говорить, — вздохнул Мукуро, разглядывая руку. Повёл плечами, поморщившись. — Я поторопился со снятием иллюзии. Одежда слишком облегающая, это слегка неприятно. — Слегка неприятно?! — Шамал закрыл шкафчик с медикаментами, строго и возмущённо разглядывая его. — Да ты одежду теперь вместе с кожей сдирать будешь, наверное! — У меня не настолько тяжёлая степень, — возразил Мукуро. — Раны будут, но их надо будет просто продезинфецировать и перевязать специальным бинтом. — Знаешь, что? — Трайдент потёр подбородок. — Давай ты здесь разденешься и с помощью иллюзий создашь себе лёгкий плащ, чтобы раны лишний раз не тревожить. И пойдёшь домой потихоньку. Я имею в виду, к Тсунаёши домой. — Здравая мысль. Пожалуй, так и сделаю, — кивнул иллюзионист. Он осторожно слез с кушетки и начал снимать куртку. Движения были неловкими и болезненными. На обнажённых руках видны были покраснения, ещё не успевшие стать полноценными ранами. Затем он, глубоко вздонув, начал стаскивать футболку. Не выдержав, тихо застонал. Кое-где кожа была покрыта красными язвами. Но самое страшное началось, когда Мукуро начал снимать брюки. Кожаные. Облегающие. Дино прижал руку ко рту. Кое-где кожа всё же отслаивалась, свисая неровными лохмотьями. Сзади бёдра были фактически без кожи. Заметив шокированные, испуганные взгляды Хранителей Дечимо, Мукуро щёлкнул пальцами, призывая Туман. Серая дымка окутала его тело, скрывая травмы. — Эй, а как мне теперь обрабатывать весь этот ужас?! — возмутился Шамал, вооруженный тампонами и бинтами. Иллюзионист закатил глаза, вновь щёлкнул пальцами, и Шамал, удовлетворённо кивнув, принялся за лечение. Серая дымка опала, окутывая Рокудо чёрной тканью. Лёгкий шёлковый плащ мягкими складками укрыл его тело до пят. — Настоящий шелк? А у тебя губа не дура. — Натуральные ткани — шёлк и хлопок, причиняют мне меньше всего неудобств, Каваллоне. Теперь мы пойдём к тебе, Тсунаёши? Или мне подождать, пока ты пройдёшь медосмотр? — Мукуро склонил голову набок. — П-подожди меня… — Тсуна медосмотр может не проходить, — сообщил Реборн, несильно пиная ученика. — Так что можете идти сейчас. Рокудо пожал плечами и пошёл на выход. Тсунаёши, безнадёжно взмахнув руками, побежал за ним. *** Хибари закрыл энциклопедию, прикрыв глаза. Да, неприятная это болезнь. Честно говоря, он вообще не понимал, как можно жить, не имея возможности прикасаться к чему-либо. Нельзя есть слишком твёрдую еду — она может поранить слизистые и кишечник. Нельзя надевать облегающую, вязаную, из ненатуральной, грубой ткани одежду. Нельзя носить жёсткую обувь. Нельзя слишком быстро и резко двигаться — из-за трения одежды. Нельзя заклеивать раны пластырем — отдирать будешь с кожей. И ещё много разных неприятных «нельзя». Но самое обидное — нельзя прикасаться к другим людям. Мать не может прижать свое дитя к груди, если не хочет причинить ему боль. У такого ребёнка не будет нормальных друзей в детстве: ведь он не может разделить с ними привычные забавы. Влюбившись в «бабочку», неизбежно понимание того, что жаркие объятия, нежные поцелуи, близость, в конце концов, — запретны. Хибари терпеть не мог подобных травоядных заморочек. Отношения — дружба, любовь — он считал недостойными хищника. И всё же он понимал, что это должно быть больно для людей. Мукуро, разумеется, исключение, но можно только догадываться, какой была его жизнь до того, как он научился творить подобную иллюзию. А как же он выживал в Виндиче? Наверняка там не заботились о здоровье юного преступника. ГДК захлопнул книжку, твёрдо решив для себя узнать ответы на вопросы в ближайшее время. Нельзя это так оставлять. Это глупое ананасовидное травоядное точно решит замкнуться ото всех, оставляя в неведении. Быть в неведении Хибари не любил. *** Удачно вышло, что даже не пришлось искать Мукуро. Он сам пришёл на крышу Намимори. Стоял на своём прежнем месте, и ветер мягко развевал складки его чёрного плаща и тонкие пряди тёмных волос. Кстати, волосы у него после снятия иллюзии стали тёмно-синими, цвета ночного неба. — Привет, Кёя-кун. — Иллюзионист повернул к нему лицо, едва заметно усмехаясь. — Травоядное, опять без спросу по моей школе шатаешься?! — прорычал Хибари. — Оя-оя, что, забьёшь меня до смерти? — заинтересованно прищурился Мукуро. Кёя мрачно поджал губы, прикрыв глаза. Раньше ответ был очевиден, но сейчас… — Нет. — Почему? — Рокудо по-настоящему удивился. Тонкие брови изящно изогнулись, рот приоткрылся, голова склонилась к плечу. Хибари вдруг подумалось, что искренние, настоящие эмоции Мукуро к лицу. — Не хочу. — Это потому, что я болен?! — а вот теперь он злился. Когда Мукуро злился, его голос становился тихим и шипящим, как у змеи. Он никогда не кричал. — И поэтому тоже, — спокойно кивнул Хибари. — Кёя… — иллюзионист опустил голову; на его губах подрагивала какая-то странная улыбка. — Знаешь, Кёя, дети-инвалиды очень ранимы. Мы… очень болезненно переносим любые упоминания о нашей ущербности. Кен и Чикуса всегда были на удивление деликатны… Они старались лишний раз не упоминать, что я чего-то не могу или мне нельзя. Они говорили: "мы не можем, нам нельзя..." Но я всегда страдал от того, что настолько от них отличаюсь, что настолько слаб!.. Поэтому когда я смог создать иллюзию здоровой кожи, настолько совершенную, что даже вообразить сложно! .. я был так счастлив, что могу сражаться наравне с ними, быть таким же, как они. Иллюзионисты не сражаются физически, используя своё тело, но я упорно учился этому, и знаешь, почему, Кёя? .. Ведь это лишний способ доказать всем и прежде всего себе, что я могу быть сильным и здоровым. Таким же сильным как все. Даже самый слабый школьник в этой чёртовой Намимори сильнее меня, потому что у него здоровая кожа! Он может прикасаться ко всему безболезненно. Поэтому… Поэтому… — голос Мукуро, до этого лихорадочно быстро произносящий горькие слова, начал срываться. — Кёя, пожалуйста… Не лишай меня сражений с тобой… Так… только так я могу чувствовать себя живым! .. Хибари не поверил своим ушам, когда Мукуро начал изливать свою душу; а потом он не поверил ещё и глазам, когда увидел, как по бледным худым щекам потекли слёзы. На них расцветал нездоровый алый румянец; даже слёзы, собственные горячие солёные слёзы разъедали его кожу. Иллюзионист прикусил губу, отворачиваясь. Вот ведь… Опять он дал волю своим чувствам. Показал свою душу, свои раны, свою горькую боль. Зачем и кому? Ведь не поймёт же. А даже если и поймёт — не примет такого врага. Слабого, больного, хрупкого, слишком ранимого для этого жестокого мира. Рокудо закрылся в своих иллюзиях от него, как в коконе, но ему не вырваться из него подобно прекрасной бабочкой. Он действительно бабочка — хрупкая и красивая бабочка-однодневка, которая погибнет, если покинет свой защитный кокон. Мукуро коротко выдохнул. Хватит. Довольно этой трагикомедии. Не хватало ещё, чтобы Кёя его жалеть начал. Они враги. И не должны видеть слабости друг друга. Эта минутная слабость вынудила Рокудо показать Хибари израненную душу, ну и пусть. Хибари не будет её топтать — не тот человек. Так что можно забыть об этом и продолжать прежние отношения. — Ладно, довольно, — голос уже почти не дрожит, это хорошо, — я зря сегодня пришёл. Когда восстановлю иллюзию, приду и мы с тобой сразимся, хорошо? .. Едва слышные шаги не успели предупредить о приближении. О прикосновении. Легче прикосновения крыла бабочки. Мягко и невесомо как ветер. Тепло и осторожно. Хибари медленно провёл кончиками пальцев по щеке заклятого врага ещё раз. Вдумчиво посмотрел на обласканый кусочек кожи (п\а — мне таки нравится это слово… Обласканный, мммм). Краснота не спешила появляться, волдыри тем более. Значит, можно повторить. По другой щеке. И ниже, по шее. Кажется, Мукуро перестал дышать на пару минут. Кажется, сердце сбилось с привычного ритма. — Ч-что ты… — Тебе неприятно? Больно? — решил уточнить Хибари. — Нет… — Тогда молчи. Кстати, травоядное, после наложения иллюзии твоя кожа остаётся такой же мягкой? — Думаю, да. Но зачем ты это делаешь? — Иллюзионист выглядел донельзя озадаченным. — Я не выношу травоядных заморочек, вроде объятий, поцелуев в щёчку и прочих телячьих нежностей. Не вижу в них смысла. Но я осознаю, что без этого сложно. Я понимаю, как тяжело жить лишённому возможности касаться других людей, чувствовать их тепло. — Это очень высокомерные слова, Кёя, — прошептал Мукуро, закрывая глаза. Тёплые пальцы, на удивление аккуратные, оглаживали шею, задевая кромку волос. — Ты понятия не имеешь, какую боль выдерживают хрупкие «бабочки» каждый день. И хорошо, что не знаешь. Я даже самому заклятому врагу не пожелал бы такой участи. «Я тоже», — подумал Кёя, мягко дотронувшись кончиками пальцев к губам и тут же убрав руку. Он справедливо считал, что там кожа наиболее чувствительна, и даже самые нежные прикосновения могут обернуться мукой. Однако иллюзионист коротко выдохнул, обдав волной горячего воздуха его пальцы, и шепнул едва слышно: — Ещё. — Я могу причинить тебе боль, — предупредил Туман Хибари. — Раньше тебя это не волновало. — Раньше я не знал о твоей… — «Болезни» — мысленно закончил Мукуро. — …чувствительности. — Будто бы тебя это остановило, — уголки губ дёрнулись в намёке на улыбку. — Нет, конечно, — пожал плечами Кёя. — Но сейчас совсем другое дело. — А когда я восстановлю иллюзию — прикоснёшься ко мне ещё раз, так же? — спросил Рокудо, открывая левый глаз, оставляя правый, алый, закрытым. — Возможно. После того, как сразимся. — Непременно, — шире улыбнулся Мукуро, закрывая глаз. Некоторое время Кёя просто наслаждался тишиной и поглаживал щёки — уже обеими руками — и волосы иллюзиониста. Но человек такое существо занятное… Ему всего и всегда будет мало, сколько ни дай. Кёя медленно потянул завязки плаща, но прочные цепи из пламени Тумана остановили его. — Это уже наглость, Кёя. — Но тебе ведь приятно. Я не причиняю тебе боли, так? — Нет. Но… Давай ты пока на этом остановишься? Я бы хотел растянуть удовольствие, — лукавый смешок. — Растянуть? — Теперь у меня есть почти официальный повод приходить сюда. Приходить… к тебе. — Хм. — Хибари прищурился. Стоит проверить одну догадку. — Я хочу кое-что взамен. — Что именно? — Ответы на вопросы. — Оя-оя… Не охота мне это делать, но что уж теперь… Всё равно из меня Тсунаёши уже всю душу расспросами вымотал, — обречённо вздохнул иллюзионист. — Хорошо, но не больше трёх вопросов в день. — Как ты выживал со своей чувствительной кожей в Эстранео? — с места в карьер ломанулся Хибари, избегая произносить слово «болезнь». Судя по едва заметной тёплой улыбке, Мукуро эту деликатность оценил. — А ты по пустякам не размениваешься, ку-фу-фу. Меня берегли, как ценный материал, потому тщательно ухаживали за моей кожей. Например, обрабатывали раны специальными мазями, использовали пластыри и салфетки специально для такой кожи. Кое-чего избежать, правда, не удавалось. Капельницы, уколы — иглы так изранили сгибы локтей, что там образовались незаживащие нарывающие язвы. Я их долго залечивал иллюзиями. До сих пор шрамы остались. Я потом покажу. А уж когда начались эксперименты с глазом — форменный ужас был, скажу я тебе! Так кожа слазила — думал, вообще без лица останусь. Ничего, срослось всё, только шрамы остались. Я удовлетворил твоё любопытство? — Не совсем. Если ты был болен, — всё же проскользнуло это слово, — как же тогда из тебя решили сделать оружие? — Не понял вопроса. — Ты был болен, причём это генетическая болезнь. Какой смысл делать из тебя оружие, если ты так уязвим? Мукуро помрачнел. — Предполагалось, что овладев всеми Шестью Путями, я смогу если не избавиться от болезни, то хотя бы убрать боль, укрепив кожу. Собственно, — вздохнул Мукуро, разводя руками, — так оно и вышло. — Но ты ведь не сразу этому научился, верно? Как же ты выживал до этого? — Тебе правда любопытно? Ты правда хочешь всё это услышать? — с сомнением протянул Рокудо, заглядывая в глаза Кёе. — Травоядное, не беси меня. Если я задаю вопросы — значит, хочу узнать ответ, — раздражённо ответил ГДК. — Ты странный, — усмехнулся иллюзионист. Подошёл к краю крыши, посмотрел на великолепную панораму города, открывшуюся его глазам. Тихо произнёс: — Я не хочу об этом вспоминать. К тому времени, как я уничтожил лабораторию, нас, подопытных, оставалось пятеро. Я, Кен, Чикуса, одна девочка по имени Элис и совсем маленький мальчик, Анджело. Он умер на следующий день после того, как мы сбежали. У него… из-за экспериментов сгнили глаза… Инфекция пошла в мозг. Он не плакал, только тихо стонал и звал маму. А напоследок Анджи нам так светло улыбнулся, что казалось, будто он видит ангелов… Голос Рокудо оборвался. Через пару секунд он продолжил. — Элис держалась долго. Её мучили страшные боли в спине, она не могла спать. Как-то раз Кен умудрился выкрасть обезболивающие в таблетках. Она их выпила, радостно улыбнулась, сообщила, что ей совсем не больно, и теперь она наконец-то сможет заснуть. Элис уснула со счастливой улыбкой на губах. Я тоже выпил анестетик, но спать не мог, а вот Кен и Чикуса с чистой совестью задрыхли. Я не виню их в этом, им тоже было тяжко: Джошима тогда с трудом контролировал свои звериные инстинкты, плюс у него сильно болели дёсна, а у Чикусы болела голова. До сих пор его мучают мигрени. Элис… Не проснулась. Она умерла тихо, безболезненно, с улыбкой на губах. Я тогда ей позавидовал… — Ты рассказываешь о других. А я спрашивал о тебе. — Хибари подошёл к Мукуро со спины, дотрагиваясь кончиками пальцев до его плеча. — Да, но я почти не помню, что со мной тогда творилось. Все мои мысли занимали Элис, Анджи, Кен, Чикуса… Да, мне было больно, особенно страдали ступни, ведь мы шли босиком по снегу. Тогда была зима. Было так холодно. В Италии мягкие зимы, но нам порой казалось, что мы замёрзнем насмерть. Меня холод донимал сильнее остальных, а ещё голод, ведь нам доставались только объедки, кости с остатками мяса, наполовину сгнившие фрукты и овощи, а я не мог такое есть. Кен с Чикусой как-то разминали эти отбросы в кашицу и мне удавалось немного поесть. Мы кутались в грязные, грубые лохмотья, чтобы не окоченеть, и я иллюзиями утеплял воздух вокруг нас и пропускал пламя через их тела, чтобы не допустить заражения крови. Мы все перенесли воспаление лёгких, к счастью, по очереди. А у Чикусы даже был менингит. У Кена чуть было не приключилась гангрена, вовремя заметили и остановили заражение, как могли. А уж чего только мы себе не отмораживали! .. Летом было проще. Хотя не мне. Моя кожа не переносила ультрафиолет. Но к лету я поднаторел в использовании иллюзий, смог найти Эстранео — её главную резиденцию, так сказать. Но это уже другая история. Оставлю её на завтра, хорошо? — Мукуро обернулся с улыбкой, хитро прищурив глаза, но его выдавала воспалённая кожа на щеках и на нижних веках. — Ты всё время говоришь «мы», — задумчиво произнёс Кёя. — Вы были так близки? — Мы семья, — серьёзно кивнул Рокудо. — Тсуне и не снилось, насколько крепка наша связь. Но больше я ни на один вопрос не отвечу, Кёя. Мне уже пора. До завтра. — До завтра. — Кёя не удержался и погладил мягкие тёмно-синие волосы, взъерошив сильнее хохолок на макушке. Мукуро мягко куфуфукнул, явно будучи не против подобного. Приятно же. Просто не совсем понятно, с чего вдруг такая перемена в извечном противнике. Пока можно только гадать да наслаждаться происходящим. А Хищник ведь и сам толком не понимает себя. Просто захотелось коснуться матово-белой, с просвечивающимися синеватыми венками кожи. Просто погладить её, не ведающую ласки. Просто… просто понять, что он может дарить не только боль и страх, но и тепло. *** Никто в мире не может понять бабочку, что чувствует кожей. Может, разве только человек с начисто содранной кожей. Как передать эту боль? Кричи-не кричи, никто не поймёт. Жалость ранит, а сочувствие гнетёт. Помощи не дождаться, избавление же только за гранью жизни, в царстве смерти. А для него — только в аду. Самое страшное — боль душевная. Боль от неприятия тебя и твоей умытой кровью души. Боль от невозможности понять, что значит любовь и наслаждение от ласковых объятий. Боль от невозможности вернуться домой, потому что возвращаться некуда. Больно, больно, больно — заходится истошным криком душа. А тело молчит. Губы поджаты в гнусной усмешке, и некому разглядеть в глубине глаз тоску и сжигающую изнутри боль. Обычно «бабочки» красивы лишь внутри. Но тебе повезло — на лице лишь несколько шрамов, черты до неприличия привлекательны. Прикрыться иллюзией, как маской, нацепить опостылевшую улыбку и вперёд, к людям, которые не понимают и не принимают, но которым ты нужен, хотя бы чуть-чуть. Узы такие слабые, ненадёжные, так хочется их укрепить, открыться совсем немножко, но страшно, до дрожи постыдной в пальцах страшно. Да и сил так мало, что куда там создавать — лишь бы сохранить что есть уже. Кен — не человек и не зверь. Тело вполне человеческое, а вот инстинкты звериные. И разум наполовину ими подчинён. Чикуса — ребёнок, из которого пытались сделать машину. Промывали мозги, чуть было не сделали лоботомию. Только про душу совсем забыли. Хроме… Нет, Наги. Несчастное, недолюбленное дитя. Считает себя никому не нужной, потому что единственные родные в мире люди убедили её в этом. Ей нужно только поверить в себя, чтобы расцвести подобно прекрасному и нежному цветку. Его семья. Они нужны ему, а он нужен им. Только эти узы он до недавнего времени считал нужным бережно хранить. Но как странно — кажется, в сердце начало пробиваться новое чувство, и между ним и ещё несколькими людьми начала образовываться такая хрупкая, такая робкая связь. Тоненькая цепочка, которую так легко оборвать. Но он не позволит. Он пока не готов связывать себя с ними сильнее, но исчезнуть этой нити тоже не позволит. Это тепло, что передаётся ему по ней — слишком драгоценно. Не важно, насколько наивны и доверчивы взгляды этих детей. Он будет Тьмой их семьи. Он будет принимать всю грязь, всю черноту мира на себя. И они останутся чисты. Их души всё равно будут запятнаны кровью, но пусть хотя бы подлость людей не заденет его новую семью. *** — Как к тебе отнеслись в Эстранео? Я имею в виду, когда ты после побега нашёл главную резиденцию? Кёя задал этот вопрос, изучая кончиками пальцев ладони Мукуро. Кисти иллюзиониста были изящными, как у аристократа в энном поколении, с белоснежной тонкой кожей, сквозь которую просвечивали синие вены. По сравнению с широкими ладонями, крепкими запястьями и бежевой кожей Хибари, руки Мукуро выглядели неприлично слабыми и беззащитными. ГДК осторожно водил кончиками пальцев по венам, обводил каждый палец, мягко гладил совсем тонкую кожу на внутренней стороне запястье, под которой чувствовался пульс, обхватывал всей ладонью руку — так аккуратно, что Рокудо чувствовал только тепло и ни грамма боли. — Нормально. Мне ничего не стоило прикинуться невинным, ничего не понимающим ребёнком, милым и наивным. Я уже научился прятать шрамы под иллюзиями, а вот с кожей были проблемы. Я мог покрывать её тончайшим щитом из Пламени, но далеко не всю площадь, и ненадолго. Но боссу Эстранео были важнее мои боевые навыки. Разумеется, прочие Хранители — в том числе и Тумана, которого я должен был, по идее, сменить на посту позже — отнеслись ко мне с изрядной долей скепсиса. Я старался не афишировать всю силу, только босс знал её истинный предел. — Как ты познакомился с Ланчией? — Случайно. Я тренировался с Хранителем Тумана, а Кен и Чикуса — с бойцом из отряда Грозы. Однажды моего… хм, репетитора, отправили на задание. Мне было скучно, потому я отправился шататься по особняку. Так я набрел на тренировочный зал, где Ланчия дрался с тремя противниками сразу. Он их всех победил, что не могло меня не впечатлить. Я сразу решил, что должен познакомиться поближе с таким интересным человеком. Кажется, сначала я ему понравился… Задумчивый тон вкупе с прикрытыми глазами заставили Кёю прищурится. — Травоядное, ты ведь и его считаешь частью своей семьи? — Ты правда хочешь знать ответ на этот вопрос? — пронзительно глянул на Хибари иллюзионист. — Да. — Ладно, — неохотно пробурчал Мукуро, отводя взгляд. — Но после ответа я пойду домой. Тут прохладно. — Мы можем перейти в мой кабинет, — предложил Кёя, не став говорить, что, вообще-то, не очень холодно — всего-то +14. Но, наверное, для чувствительного иллюзиониста это была достаточно низкая температура. Да и одет он был всего лишь в шёлковый чёрный плащ. — Ну нет, там ты меня точно раскрутишь на куда большее количество вопросов, — возмутился Мукуро. — Ты слишком мало говоришь мне, травоядное. — Да я тебе почти всю свою жизнь на блюдечке с голубой каёмочкой выдаю! Покипятившись немножко, Мукуро раздраженно вздохнул и, глядя куда-то в сторону, сказал: — Ты же знаешь версию происходящего с точки зрения Ланчии, так? Всё было не совсем так. Сильнейший в Италии боец на самом деле наивен, как дитя. Он думал, что его принимают в Эстранео, как ценного боевого товарища и друга, а на самом деле его считали лишь орудием и доверчивым идиотом. Я узнал, что за его спиной над ним насмехаются вовсю. Меня это слегка разозлило. Ко мне Ланчия отнёсся как к младшему брату… Это было приятно. Чувствовать, что не нужно быть лидером, самым старшим, заботиться и брать ответственность. Напротив — я чувствовал, что обо мне заботятся, что я могу на кого-то положиться. Могу побыть… просто ребёнком. Это было очень приятно. Да, я считал его частью своей семьи. — А теперь? — Вы с Тсунаёши-куном многого не знаете, — мягко улыбнулся Мукуро, с явным сожалением забирая руки из тёплых ладоней Кёи. — Кёя-кун, я обязательно расскажу тебе всё через пару дней, хорошо? Я хочу поработать с иллюзией. Конечно, в следующий раз я приду к тебе ещё больной, — уголок рта Рокудо раздражённо дёрнулся, — но через… ещё пару дней я приду уже с оружием в руках, и мы сразимся с тобой. Надеюсь, ты не будешь мне поддаваться только потому, что под иллюзией у меня такая тонкая кожа. — Ладно, — кивнул, поморщившись, Хибари. — Но в следующий раз я хочу услышать больше. — Да-да, я отвечу тебе на твои вопросы и даже разрешу задать больше вопросов, если ты угостишь меня чаем с шоколадным тортиком, — иллюзионист проказливо улыбнулся. — А тебе можно? — нахмурился Хибари. — Оя-оя, Кёя-кун, не зли меня, — погрозил пальцем Мукуро. — Я уже укрепил слизистую рта и внутренние органы, так что могу есть всё, что захочу. А я хочу шоколадный тортик, Кёя-кун. — Будет тебе тортик, травоядное-сладкоежка, — фыркнул Хибари. — Я не сладкоежка, я просто люблю шоколад, — притворно обиженно надулся иллюзионист, но затем быстро сменил обиженную мордашку на довольную усмешку. — До скорой встречи, Кёя-кун. Окутавшийся чёрным туманом, Мукуро исчез. ГДК посмотрел на внутреннюю сторону своих ладоней. Руки ананасоподобного травоядного были такими холодными. Их хотелось согреть дыханием, будто озябшую пичужку. Хрупкие, с нежной кожей, до которой страшно дотронуться — ещё свежо в памяти последствие прикосновения Коня. Что всё-таки с ним творится? Он хочет узнать больше о своём враге, хочет о нём позаботиться, хочет его… согреть? *** Это тепло невыносимо. Оно дробит маску на маленькие осколочки. Впервые за много лет он такое чувствует. Захотелось побыть одному, чтобы разобраться в себе, понять, что же делать дальше? Сейчас — переломный момент. Он может замкнуться в себе, ничего более не рассказывая, но тогда тепла ему больше не видать. И он может открыться полностью. Раскрыть перед Кёей свою душу, протянуть её в окровавленных руках, обнажённую и замёрзшую, всю в шрамах и во льду. А вместе с ней — и сердце, трепещущее в тесной клетке груди. Иногда просто хочется… Расцарапать ногтями кожу, мясо — до костей. Раскрыть двери-рёбра клётки сердечной. Подставить безумному лунному сиянию кровоточащий, бьющийся в ладонях комок. Или отдать тому, кто сохранит бережно и трепетно. Кто согреет и не предаст. Тому, кто, может быть, тебя полюбит… Мукуро встряхнул головой. Безумие, о котором его предупреждал Бермуда, уже подступает. Скоро он покинет земную юдоль, эту мрачную обитель скорби, в которой, несмотря ни на что, всё же находится свет и люди его несущие. Так стоит ли открыть свои тайны? .. Достаточно ведь, что Тсуна уже все знает… Вспомнил внимательные серые глаза. Теплые и осторожные прикосновения. Стоит. *** — М-м, какой вкусный тортик! — Мукуро зажмурился от удовольствия. Они с Кёей сидели на диване в кабинете ГДК. Перед ними на небольшом журнальном столике стоял чайник, две чашки с чаем и, самое главное, — шоколадный торт, затейливо украшеный розочками кофейного цвета. Мукуро сразу же набросился на него, заявив, что ответит на все вопросы только после того, как отведает сию вкусность. Хибари снисходительно смотрел на наслаждающегося каждым кусочком иллюзиониста. Как ребёнок, ей-богу. Но это непривычно — впервые Кёя угощает кого-то. Довольно приятные ощущения, оказывается — пить с кем-то чай с тортиком, наблюдая восторженную мордаху того, кого угощаешь. — Ну, наелся, травоядное? — Угу, — довольно промычал Мукуро, облизывая ложку. — Что с тобой, Кёя-кун? — Ничего. — Хибари поскорее отвернулся, чтобы Рокудо не заметил румянца на его щеках. Чёртово травоядное, нельзя так вылизывать ложку, даже если на ней остатки крема! — Так что ты хотел спросить? — Мукуро с сожалением покосился на остатки торта, но всё же решил сделать небольшой перерыв. — Ланчия, — коротко обронил Хибари, садясь так, чтобы видеть лицо иллюзиониста. Мукуро заметно помрачнел. — Знаешь, то, что я тебе расскажу, знает Тсуна. И больше никто. Я бы хотел, чтобы больше никто не знал об этом, но… Ладно, это не важно. Слушай. Как я уже говорил, меня расстроило отношение Эстранео к Ланчии. Но он был во власти иллюзий, наивно полагая, что нужен своей семье не как оружие и что его здесь всегда примут. Я не решался сорвать с него розовые очки. Не забывай, мне тогда было восемь. Хоть я и прошел все круги Ада, и во мне были страшные силы, сердце и душа у меня всё ещё были детские. Я малодушно оправдывал себя тем, что нам нужно время на лечение, на то, чтобы встать на ноги и так далее. Отчасти это была правда. Кену и Чикусе действительно нужно было время. Да и мне, если говорить откровенно. Я всё ещё не мог довести до ума свою защиту. И Эстранео… Если бы я мог забыть лабораторию и все эксперименты, что над нами ставили, я бы мог жить счастливо. Ко мне хорошо относились. Я в какой-то момент почувствовал, что из памяти стирается ужас прошлого. Это ввергло меня в отчаяние. Я всё ещё хотел мести, но какая-то часть меня жаждала остаться в Эстранео и быть частью Семьи. Переломный момент наступил, когда я случайно подслушал разговор двух офицеров отряда Урагана. Они говорили, что скоро Вендиче придут за боссом, и не факт, что их всех не схватят вместе с ним. Что босс решил уйти, прихватив своих Хранителей с отрядами и оставив прикрывать отход… Ланчию. Разумеется, он не выживет в схватке со стражами Вендикаре, но он даст им время. Но не это меня взбесило. Они смеялись, Кёя. Смеялись над будущей жертвой своего товарища, радуясь, что сами выживут. Насмехались над наивным идиотом, который «пойдёт в расход, думая, что это оценят». Именно в тот момент ненависть и жажда мести вспыхнули во мне с прежней силой. Я чувствовал себя преданным… во второй раз. Я был готов лично всех уничтожить, и я мог это сделать, но мне в голову пришла идея получше. Захватить тело Ланчии и убить всех его руками. Руками «наивного идиота, который пойдёт в расход»! Дальше всё было так, как вам описал Ланчия. Мы вместе: я духовно, он физически — уничтожили Эстранео. А вот дальше… Вам сказали, что пришли Вендиче и арестовали нас? — Да. — Как бы не так, — горько усмехнулся Мукуро. — То, что я сейчас расскажу, Кёя, тайна, которую даже Девятый не знает. Никто. Интрига, которую затеял глава Вендикаре — со скуки или по иным, неведомым мне причинам, я не знаю. Но… Он замолчал, прикрыв глаза. Кёя накрыл его безвольно лежащую на коленях ладонь своей рукой. Мукуро приподнял уголки рта. Глубоко вздохнув, он продолжил: — Я потерял контроль. Когда горел особняк, Ланчия пришёл в себя. В ответ на его возмущённые вопли я показал ему свои воспоминания о разговорах, в которых его выставляли жалкой доверчивой пешкой. Он не хотел верить… Он напал на меня. Я не мог… Не мог защищаться. Он ведь был мне другом… Во мне что-то сломалось. Ненавистная семья Эстранео даже после своей гибели уничтожала меня. Теперь — руками своего последнего, самого сильного бойца. Я не успел ничего понять… Вокруг меня вспыхнуло чёрное, ледяное пламя. Ланчия едва успел отскочить. Он что-то кричал мне, но я не слышал. На меня навалились тишина и мертвенный холод. Ни единого чувства. Ни единого желания. Была только безвольная тупая сила, суть которой — ненависть. Сама квинтессенция ненависти обволакивала меня, пронизывала каждую клеточку тела. Но я ее не испытывал. Вендиче прибыли в этот момент, но не потому, что были нарушены законы омерты, а потому, что они почувствовали черное Пламя Ненависти. Оно очень специфическое, — у Мукуро против его воли вырвался смешок. — Оно не такое, как Пламя Неба, Дождя, Урагана, Грозы, Облака, Тумана. Это Пламя — воплощенная ненависть. Чистое зло. Вендиче живут благодаря нему. Поэтому, ощутив вспышку этой силы, они рванули ко мне что есть сил. Думаю, они очень удивились, когда увидели мальчишку, который буквально купался в своей ненависти. Холодной, равнодушной и жестокой. Меня, Ланчию, Кена и Чикусу забрали в Вендикаре. Глава Вендиче — Бермуда фон Вихтенштейн предложил мне сделку. Мы все будем жить в Вендикаре, но не как заключенные, а как… м-м-м, гости, если можно так выразиться, а взамен меня обучат пользоваться пламенем ненависти и я буду помогать Вендиче в их работе. Понимаешь, Кёя, Вендиче мертвы. Они живут чёрт знает сколько времени и не умирают из-за своей ненависти. А я — живой. За последние лет сто — первый живой, чья ненависть оказалась равна ненависти мёртвых… Я обладал силой, которой у них не было. Они просто находили виновных и сажали в тюрьму, а моя сила позволяла реально разобраться в том, кто прав, а кто виноват. Какого наказания тот или иной человек достоин. И чье преступление может быть оправдано. Были и те, кто смог спрятаться от Вендиче. От меня — не смогли. Моя иллюзия, благодаря которой я могу жить нормально, во многом основана на чёрном пламени. Уже сложно точно разделить во мне чёрное и синее пламя. Мои иллюзии подкрепляются тьмой, Кёя. — Я этого не замечал… — А вот это самое неприятное. Как раз перед тем, как к Тсуне приехал Реборн, Бермуда вызвал меня к себе. Он сказал, что Девятый Вонгола наконец начал готовить себе наследника — Саваду Тсунаеши. Однако его беспокоит то, что другие наследники могут начать охотиться на него, чтобы убрать конкурента. Особенно это касалось Занзаса. Тсунаеши Тимотео считал единственно верным кандидатом на пост Десятого Вонголы. Интуиция или что-то ещё, я не знаю. В общем, Тимотео попросил Арию, Небо Аркобалено, о помощи. А та обратилась к Бермуде — он же аркобалено Тьмы, так что прислушивался к ее словам. Он решил отправить меня в качестве проверки сил Савады Тсунаеши. Я должен был создать условия реального боя, проверить, способен ли наследник справиться с врагом или он ни на что не способен. А после доложить. — То есть… — Начало нашей встречи было тщательно разыграно. Но начиная с победы Тсуны над Ланчией пошёл экспромт. Я не хотел, чтобы он узнал об Эстранео, но Ланчия… Это… Я потом объясню. Наши с ним отношения так запутаны. Наш с тобой бой был чистой импровизацией. Я вообще не собирался с тобой сталкиваться, но ты меня заинтересовал. На крайний случай у меня была сакура, но ты ей не поддался. И этим ещё сильнее впечатлил. Ты очень сильный человек. И я решил, что стоит немного забыть о том, что это всё просто испытание. Естественно, я не собирался убивать Тсунаеши или захватывать его тело. Это была проверка, и он ее прошел. Потом… Потом нас забрали Вендиче, это тоже было спланировано. Никто в мире мафии не должен знать, что на Вендиче работают выжившие подопытные Эстранео. Я доложил обо всем Бермуде и честно сказал ему, что Десятое поколение Вонголы меня сильно заинтересовало, и что я хотел бы быть Туманом Савады Тсунаеши. В ответ он поведал мне о просьбе Тимотео выдать им меня в качестве Тумана для Тсунаеши на время Конфликта Колец. Мукуро замолчал, отпил остывшего чая. — Можешь дальше не рассказывать. Всё остальное тоже было инсценировкой? — Да. Но история Наги — правдива. И я правда не мог прийти сам на бой с Маммоном. Задание Вендиче исполнял. В десятилетнем будущем я не сильно-то общался с вами, да? Я знаю, что тогда был вынужден выполнять задания Бермуды, связанные с Бьякураном, но не требующие нахождения с Вонголой. Вам тогда было рано знать обо мне. Из воспоминаний взрослого себя я знаю, что в той реальности вы узнали обо мне, когда Тсунаеши стал боссом. И он сам велел вам не распространяться обо мне. Мукуро снова смолк, низко опустив голову. — Кёя, — тихо, почти шёпотом произнёс он, — я хочу, чтобы ты понял вот что: наши с тобой схватки — не ложь и не часть плана. Я наслаждаюсь этим, потому что в моей жизни, окутанной ложью и тайнами, это самая правдивая и искренняя вещь, которую я хочу сохранить. И чувства, что возникли во время этого испытания, — Мукуро выпрямился, прямо взглянув в лицо Хибари, — они настоящие. Я не хочу их лишаться. Ни за что на свете. Рокудо опустил ресницы. Не обращая внимания на неприятные ощущения, он поднял руку Кёи, всё ещё лежащую на его руках, и коснулся губами тыльной стороны ладони. Затем рвано вздохнув, ткнулся лбом, обхватывая пальцы обеими руками. — Я просто хочу продолжать встречаться с тобой. Сражаться, разговаривать — вот так, как сейчас. Хочу, чтобы прикасался ко мне. Хочу чувствовать твоё тепло. Хочу доверять тебе и хочу, чтобы ты доверял мне. Я не хочу давать имя этому чувству, я просто… — Хватит бормотать, травоядное, — прервал его Кёя, забирая свои руки. Мукуро вскинул на него испуганный взгляд. Но прежде, чем он успел что-то сказать или сделать, Хибари обнял его. Осторожно, чтобы не причинить боли, но вместе с тем с достаточной силой, чтобы Мукуро почувствовал его тепло. — Ты много говорил, травоядное. Теперь помолчи. Мукуро слабо улыбнулся, закрывая глаза и прижимаясь щекой к плечу Кёи. Вообще-то, он чувствовал, как наливаются болью те места, где Хибари его касался. Не вышло у него быть достаточно аккуратным, что ж поделать. Но это всё не важно. Это тепло, что он ему дарит… За него не жаль заплатить болью, к ней он уже привык. *** — Значит, зверек уже всё знает? Через полчаса, когда Мукуро успел задремать на плече ГДК, а сам Глава, обдумывая полученную информацию, рассеянно перебирал мягкие волосы иллюзиониста, они снова пили подогретый чай и доедали тортик. И Кёя решил продолжить разговор, но уже не о прошлом, а о настоящем. — Ну да, — кивнул Мукуро. — Я ему всё рассказал. Решил, что не нужно ждать, пока он станет боссом. Я не знаю, расскажет ли он это остальным… Думаю, да, расскажет, но это его дело. — Я кое-что должен прояснить. Девятый и отец зверька знают о том, что ты просто испытывал Саваду? Что знает Реборн? Почему нельзя, чтобы о вашем сотрудничестве с Бермудой кто-то знал? И ты сдерживался во время наших сражений или нет? — Как много вопросов, — усмехнулся Рокудо. — Ты в этом переплюнул Тсунаеши. Ладно, отвечаю по порядку. Девятый знает, конечно, Йемитсу — нет. Почему — потому что в Вонголе есть крыса, которую не может вычислить даже гипер-интуция. Потому дон Тимотео не верит никому, даже Внешнему Советнику. Реборн знает то, что ему рассказал Бермуда. Что Бермуда счёл необходимым сказать — я не в курсе, мы с ним не так часто общаемся. Почему нельзя, чтобы о нас знали — Кёя, а ты вообще знаешь, сколько в мире иллюзионистов? — В смысле? — нахмурился Хибари. — Не у каждой семьи есть свой иллюзионист. Мы часто умираем в детстве, знаешь ли, — Мукуро задумчиво посмотрел на чашку в своей руке. — Понимаешь, Кёя, иллюзии часто сводят с ума своих хозяев. Потерявший контроль над своей силой иллюзионист становится безумен. Он разрушает всё вокруг. Такой финал ждёт всех без исключения иллюзионистов. Кого-то раньше, кого-то позже. Чаще всего дети, обладающие пламенем Тумана, не доживают до пяти лет. На десять представителей пламени Неба приходится один иллюзионист. Вдумайся, Кея, — Мукуро пристально посмотрел в глаза Хибари, — в эту страшную статистику. Небес мало в мире. А иллюзионистов ещё меньше. Около полтора десятка в мире, включая нас с Наги. А теперь насчёт меня. Как ты думаешь, что будет, когда обладатель черного пламени сойдёт с ума и начнет уничтожать все вокруг? Правильно, Апокалипсис. Я опасен, — Мукуро приложил руку к груди с непонятной улыбкой. — Кея, я так опасен, что узнай кто-то из Альянса семей о моей истинной силе, и на меня тут же откроют полномасштабную охоту. И Вендиче меня не спасут. — Ты сказал «когда», — напряженно произнес Кея. — Ты уверен, что сойдешь с ума… — А чем ты меня слушаешь? — досадливо вздохнул Мукуро. — Все иллюзионисты сходят с ума. Я могу сказать, что до тридцати доживу. А дальше — не знаю. Вот Наги точно доживет до тридцати пяти. А Фран, если я точно помню из воспоминаний будущего, рискует стать долгожителем, если его не убьют раньше за его шуточки. — Можно как-то продлить жизнь иллюзиониста? Отсрочить сумасшествие? — Можно, конечно, — грустно усмехнулся Рокудо. — Ещё Деймон Спейд в своих дневниках — мне их Бермуда давал почитать — писал о том, что можно сделать. Он ведь так хотел жить вечно. Но не каждый на это согласится. — Что ты имеешь в виду? — Нужен человек, — Мукуро склонил голову набок. — Человек, которому иллюзионист будет настолько дорог, что он согласится постоянно быть с ним, практически разделить с ним всю свою жизнь. Мало того — доверять так, чтобы позволить связать свое сознание с сознанием иллюзиониста. Тогда, когда иллюзионист начнет сходить с ума, он сможет его остановить, этот человек. И вернет к жизни. Но, как я уже сказал, это должно быть нереальное обоюдное доверие. — Ради того, чтобы ты жил, кто-то должен фактически отказаться от своей жизни, так? Посвятить себя иллюзионисту? — задумчиво спросил Хибари, складывая руки на груди. — Да, — кивнул Мукуро. Затем, потянувшись всем телом, бодро сказал: — Знаешь, так здорово наконец-то поделиться всем с кем-то! Тсунаеши слишком начал беспокоиться, это напрягает. А ты спокойно меня выслушал, мне это нравится. — Хм, — Кёя хмыкнул, прищурившись. — Травоядное, я хотел получить информацию, и только. Должен тебе сказать за то, что ты так много мне рассказал: я ненавидел тебя. Да, ненавидел. Теперь я не могу тебя ненавидеть, как прежде, потому что я узнал тебя. Я должен обдумать в одиночестве, разобраться, понять, кто ты для меня. Ты не враг мне — это я знаю точно. Но за то, что лгал — при следующей встрече я непременно устрою тебе камикорос. То, что я изменил своё мнение о тебе, не значит, что я забуду о том, что ты поставил меня на колени. Я должен тебя победить и я это сделаю. Но… я хочу, чтобы ты жил. Мукуро слушал его речь с донельзя ошарашенным лицом. Затем он опустил голову так, что волосы скрыли его глаза. — Спасибо… Кёя, — чуточку сдавленный голос и подрагивающие губы. Он в порядке, просто услышать такое от того, кого так безнадёжно и беспомощно ждал во тьме… Боль и наслаждение сплетаются в душе. О, это будет весьма и весьма изысканная трапеза. Главное блюдо — пробудившееся безумие, столь ужасающее и жалкое. Гарниром послужат горечь и печаль. На второе у нас отчаяние, вкупе с болью телесной оно создаст неповторимый вкус. Десертом послужат симпатия, забота, привязанность, только осознавшая себя любовь — на выбор. Все тщательно присыпано инеем одиночества. Приправьте, если захотите, тоской, страстью или застарелой детской обидой — по правде говоря, она уже немного выдохлась, но все так же сжимает сердце в стальных тисках. В бокалах у нас плещется чёрная, выдержанная ненависть. Она сперва кажется пряной, затем сладкой, будто гниль, следом идёт невыносимо горький вкус и напоследок у вас останется металлический привкус крови. Наслаждайтесь. Букетом из пепла и следов пожарищ. Из трупов и обнажённых язв чужих душ. Из горя и слёз детей. Пейте до дна эту боль. Вы точно выпьете до дна… мою боль… Я заставлю вас. Вы не хотите наслаждаться моей болью? Тогда, о равнодушные к моему старательно взлелеяному цветку страданий, вы будете гореть в адском черном пламени моей ненависти. Вы узнаете, что такое безумие. И ты тоже… Но ведь… На самом ли деле я хочу подарить миру свою боль? .. Мое ли это желание? Похоже, времени меньше, чем я предполагал. Кёя, это время, что мы провели вместе, я буду его хранить незапятнанным кровью. Если бы я мог продержаться ещё немного… Ещё чуть-чуть… Позволь мне ещё хоть раз! .. Nevermore! Nevermore — никогда (англ.). Словечко из стихотворения Эдгара Аллана По «Ворон». Восхитительное произведение, советую прочитать. Я должна кое-что прояснить, прежде чем приступлю к развязке. Многие заметили (наверное), что в своих фанфах я частенько пользуюсь таким определением как «тепло». Имеется в виду, разумеется, душевное тепло, что мы, люди, дарим друзьям, родным и любимым. Это уже стало своеобразным штампом, моим личным. Чтобы избежать обвинений в заезженности, повторяемости и прочем, поясню — всё потому, что мне самой этого самого тепла катастрофически не хватает. Друзей, таких, что могли его дать, нет; есть человек, что прежде дарил мне тепло… Но сейчас в нем ощущается фальшь. Я не жалуюсь, ни в коем случае, просто хочу объяснить, почему почти всегда в моих фанфах есть персонаж, которому тепла не хватает, и персонаж, который может его согреть. Это — воплощение моей мечты о таком человеке. Возможно, однажды я его найду? Кажется, я неосознанно отождествляю себя с Мукуро. Тогда мой идеал — кто-то похожий на Хибари. В общем, вы поняли? Во всех (или почти всех) моих произведениях воплощается моя мечта о ком-то, кто может понять и согреть. Вот так-то. Так что не критикуйте мой штамп, он ведь всё-таки моя мечта… *** За столом сидят напротив друг друга двое. Аркобалено Тьмы пьет чай, ерзая на стопке книг, подложенной под него — а иначе он бы не доставал до стола. Напротив него сидит с идеально прямой спиной и меланхоличным выражением лица Рокудо Мукуро. Вероятно, будущий Аркобалено Тьмы. Если только он переживет грядущую бурю… — Итак, — Мукуро со стуком поставил свою чашку на блюдце. — Зачем ты явился сюда, Бермуда? — А то ты сам не понимаешь? — Бермуда усмехнулся. — Ты же чувствуешь приближение конца. И что же ты мне ответишь? — Отвечу? — На предложение, что я тебе сделал ещё три года назад. Что скажешь, Мукуро? — Что я могу сказать? — медленно проговорил Мукуро, закрывая глаза. Затем резко распахнул их: — Nevermore. Бермуда, это уже обсуждалось. — Ты не переживешь свое безумие. Оно поглотит и уничтожит твою личность. Стать Аркобалено Тьмы — единственный выход для тебя. — Не совсем. — О, да. Старинная сказкочка о том, что любимый человек может спасти истерзанный разум иллюзиониста, — скептически хмыкнул Бермуда. — Ты сам-то в это веришь? А может, ты встречал тех счастливчиков, которые спаслись таким образом? — Да. Моя мать, к примеру, — спокойно ответил Рокудо. — Лилиэтт была особым случаем, — заметно помрачнев, проворчал Вихтенштейн. — Ты достойный сын своей матери, Мукуро, и всё же… — Почему никак не назовешь меня моим настоящим именем? — болезненно улыбаясь, спросил иллюзионист, склонив голову набок. — Потому ли, что прозвище «Рокудо Мукуро» слишком хорошо мне подходит? Или потому, что оно тебе ненавистно, ведь я назван в честь отца? — Кастаниэль Эстерниа, — проговорил Бермуда будто с невыносимым трудом. — Ты на него не похож. И всё же, словно в насмешку, это имя… — Довольно, — оборвал его бормотание резким взмахом руки Рокудо. — Мне достаточно лишь знать, что договор между тобой и моей матерью не позволит тебе принуждать меня к чему-либо. Я не хочу знать, что произошло между тобой, моими матерью и отцом. Мой ответ ты уже получил. — Счет идет на сутки. Ты протянешь ещё несколько дней, максимум — неделю. А потом… Потом Намимори поглотит Тьма. Сначала она будет твоей, а затем ты начнешь впитывать тьму из душ живущих здесь людей. Наверняка здесь есть грабители, убийцы, насильники, лжецы, подлецы, лицемеры, просто подонки. Добрые, светлые люди недолго продержатся. Чужая Тьма позволит твоему безумию разрастись и накрыть область, равную Токийской агломерации. Ты этого хочешь? Всей силы Вендиче не хватит, чтобы остановить это. Ты просто глупый мальчишка, который верит, что сможет подавить взрыв. Просто смирись и уйди со мной в Вендикаре. Если приступим к приготовлениям сейчас же, ты сохранишь свой рассудок и память практически неизменными. Может быть, ты станешь не таким малышом, как мы. Гарантирую, что тебе будет лет семь-восемь. Или больше, если Верде закончит свои приготовления. Ну же, Мукуро. Ты же не хочешь, чтобы твои новые… друзья, хм, погибли из-за твоей слабости? Будто в подтверждение его слов за окном громыхнуло. Мукуро вздрогнул и бросил нервный взгляд в окно. — Будет гроза… — Только не говори, что до сих пор боишься грома и молний, — несколько устало сказал Бермуда. — Нет, — грустно усмехнулся Рокудо. — Я вырос, Бермуда. В мафии когда-то давно мальчик считался мужчиной, когда впервые убивал врага. Я уже давно могу сам отвечать за свои поступки. Бермуда, я не знаю, что будет через четыре дня. Видишь, я знаю сроки, ха-ха, — он позволил себе короткий безрадостный смешок. — И мне страшно, на самом деле. Я очень сильно боюсь. Но я знаю одно: то, что ты предлагаешь, не выход. Это все равно, что стоять на шатком мостике посреди бушующей реки и надеяться, что ты не провалишься вниз. Я предупредил Реборна, он уже завтра выгонит Вонголу на острова, якобы на тренировку. Разумеется, мама Тсунаеши, его подружки Киоко, Хару и Хана, а также отец Ямамото, поедут с ними. Своих ребят я отправил на поиски Верде в Италию. Они там задержатся. И мое безумие, если ситуация выйдет из-под контроля, не тронет их. На остальных же мне плевать. — Ты избирательно милосерден, как всегда. Что же, это твое решение. Но знай, ты можешь горько пожалеть об этом. Велики шансы, что ты погибнешь. — Значит, так тому и быть. — Тогда я не буду тешить надежду. Прощай, Рокудо Мукуро… Нет. — Бермуда посмотрел на своего, можно сказать, воспитанника со странной смесью тоски, обреченности и… гордости? — Прощай, Кастаниэль Эстерниа. Думаю, Лилиэтт тобой гордилась бы. — Может быть, — Мукуро тепло улыбнулся. — Я буду верить, так что… До встречи, Бермуда. Когда холодный туман растаял, Мукуро встал и убрал со стола чашки. Тщательно помыл их и поставил в шкаф. Подошёл к окну, приложил ладонь к холодному стеклу. Вздохнул, невольно вздрагивая от отблесков молнии и раскатов грома. — Нет, дядя Бермуда, я все ещё боюсь грозы. И я не хочу умирать. Не хочу терять Кёю, свою первую и, похоже, единственную любовь. Не хочу забывать и терять себя. Но и жить в Вендикаре в детском теле, внушая всем ужас, я тоже не хочу. Достаточно того страха, что внушает всем «Рокудо Мукуро». Дрожа уже непрестанно всем телом, Мукуро лег на диван. Свернувшись клубочком, он закрыл глаза, стремясь погрузиться в забытье без снов. — Кёя… — прошептал он. — Я верю… Ты же спасешь меня? *** Хибари давно не чувствовал такого покоя. Все травоядные слиняли на острова, травоядные-учащиеся-в-школе вели себя тихо и не нарушали дисциплину. Можно было лежать на крыше, наслаждаясь покоем. А еще сегодня должен был прийти Мукуро. С оружием и готовый к бою, как и обещал. Кёя ждал его с нетерпением. Он соскучился по тем чувствам, что возникали при сражении с Рокудо. Его история потрясла Хибари, и ему потребовалось некоторое время, чтобы все уляглось в голове. Теперь он мог сказать определенно: Рокудо Мукуро принадлежит ему и точка. Да. К такому странному выводу Хибари пришел после долгих размышлений. Главным было: у Мукуро есть сила, которая может разрушить его самого — раз; однажды так и будет — два; может найтись человек, который это предотвратит, став для Мукуро самым дорогим и важным существом в мире — три; Хибари не хочет ни второго, ни третьего — четыре. Он не хочет, чтобы Мукуро исчезал. И он не хочет, чтобы кто-то посторонний обнимал Мукуро так, как он это делал. Вывод прост: нужно стать для Мукуро тем, кто однажды его спасет. Рокудо ему доверяет — иначе не поведал бы о себе. Осталось только самому довериться иллюзионисту. Ведь он же говорил: обоюдное доверие, значит, и Кея должен доверять Мукуро. А ещё… Дорог ли ему Мукуро настолько, что он согласится вечно быть с ним? Глупый вопрос. Хибари фыркнул. Что-то в нём потянулось к Мукуро ещё когда он впервые увидел его без маски, в больнице. Он не мог привязаться к иллюзии, к жалкой маске, но вот настоящего Рокудо Мукуро он не отпустит. Он сделает его своим. Нужно только немножко времени. Что-то ему подсказывало, что с этим травоядным придётся ещё немало помучиться. Время… В нем вечно нуждаешься. Его вечно не хватает. Но в данном случае… Его уже нет. Внезапно Кёя открыл глаза. Только что… Что это за странное чувство? Что за напряжение? Сколько времени, кстати? Так, а почему Мукуро до сих пор нет? Он уже час как должен быть здесь. Что-что, а непунктуальность не была среди недостатков иллюзиониста. Он делал все вовремя: приходил в гости, убивал, спасал… Ну не мог он опоздать на час! Хмуро посмотрев на небо, Кёя цокнул языком и решительно направился к выходу с крыши. Если Мукуро не желает к нему приходить, то он сам придет к Мукуро. В Кокуё-ленде царила нереальная тишина. Даже птицы не пели. Вытащив тонфа, Кёя шел, будто ожидая нападения в любую минуту. Что-то было не так. А вот что — непонятно. В кинотеатре было так же тихо. Стоп, какой-то звук… Вот, сейчас! То ли всхлип, то ли стон, то ли смех. Где же… Здесь? .. Представшая глазам Хибари картина была словно вырвана из фильма ужасов. В тёмной-тёмной комнате в центре сидел на полу бледный юноша в черном плаще и тихо смеялся. Вокруг него лежали чёрные с фиолетовыми прожилками бабочки. Мёртвые… Мукуро сидел к нему спиной, так что Хибари не видел, над чем тот смеялся. — Мукуро? .. Он не ответил. Кёя подошёл, заглянул через плечо. Рокудо, смеясь, медленно проводил ногтями правой руки по внутренней стороне левого запястья, вверх по руке, до сгиба. За ногтями тянулись кровоточащие раны. — Остановись! Он быстро обошёл его, перехватил оба тонких запястья, сжимая. И только обратив внимание на лицо иллюзиониста, чуть не отшатнулся. Словно он проводил ногтями снова и снова по щекам от глаз до шеи вниз. Шея также была исполосована. Хуже всего, что кое-где висели клочья кожи, полуоторванной от мяса. Ясное дело, что никакая иллюзия тело Мукуро не защищала. — Почему? И заглянув в глаза Рокудо, он сразу понял ответ. Безумный синий и горящий красный с черным белком; и расходились черные трещины от правого глаза. И смеялись тонкие губы, искусаные. — Кёя-кун, ты пришел! — И голос совсем другой. Это уже не Мукуро. Это вырвавшееся на свободу безумие. Ты солгал ему, иллюзионист. Тебе не протянуть до тридцати. Все закончится сегодня. — Я так рад, — пропел сумасшедший, прижимаясь к нему всем телом. От неожиданности Кёя отпустил его руки, и они моментально обвили его шею. — Что ты делаешь, травоядное? — Твой тон все такой же холоооодный. Как скуууучно. Нээээ, мне ведь тоже холодно, хех, — мерзко растягивая гласные, сказал Мукуро. — И ты развлекаешься, раздирая свое тело? — Хибари уже пришел в себя. — Нет, все не так, Кёя-кун! Я так греюсь. Мне было так холодно… Я подумал, что внутри меня должна быть горячая кровь, и решил выпустить её, чтобы она меня согрела. Но она тоже холодная… Я мертвый, да, Кёя-кун? Я ведь умер тогда, в пожаре, что уничтожил Эстранео? Или раньше, в лабораториях Эстранео? Не знаешь? — Нет. — Какая жалость… — Нет, ты не понял. Я не согласен с тем, что ты мертв. Ты живой. — Но у меня такие холодные руки. Чувствуешь? — прошептал Мукуро, проводя пальцами по щекам Кеи, пятная их кровью. Радостно засмеялся, откинув голову назад. — Тебе так идет этот цвет! Так идет твоим холодным глазам! — Если тебе холодно, я согрею тебя. Резко замолчав, Мукуро посмотрел на него. — Если холодно, я согрею тебя, Мукуро, — повторил Хибари, обнимая его и осторожно притягивая к себе ещё ближе. — Я не отпущу тебя. Ты ведь боишься быть один, верно? Ты не хочешь умирать, хоть и храбришься и вечно кажешься таким заносчивым, — Кея говорил, что первое в голову взбредет, всматриваясь в глаза безумца. Он искал… Кого же? — Я не позволю тебе так нелепо сдохнуть. Ты мой… — Ты меня любишь? — перебил его Мукуро. — Что? — Посмотри вокруг. — Он опустил голову, разглядывая бабочек. — Видишь? Говорят, что: «Тьма может плакать. Слёзы Тьмы — слёзы ребёнка. Слёзы ребёнка — слёзы бабочки. А слёзы бабочки — это её жизнь». Мне было так грустно… Почему-то. И я плакал, рыдал взахлёб, мне было так одиноко, грустно и плохо… И очень-очень страшно. Но сейчас, — он вскинулся и впился диким, шалым взглядом в лицо Кёи, — ты ведь будешь со мной, Кея-кун? Ты останешься в этой Тьме — со мной, так? Мы будем неразлучны… Это будет здорово. Знаешь, тот я, что был прежде, полюбил тебя. Он страдал из-за того, что ты его ненавидишь. Он так хотел твоего и только твоего тепла, что нарушил обещание и рассказал тебе почти все о себе. И ты смог его немного согреть, но уже было слишком поздно. Знаешь, я ведь его безумие. И его безумное желание — сделать тебя частью себя, растворить в себе — я его выполню. Но, — лукавый взгляд из-под длинных ресниц, — будет слишком скучно, если ты не будешь убегать! Давай поиграем, Кёя-кун? — Нет. Я не буду с тобой играть, — Хибари улыбнулся, погладив щеку Мукуро. Так же нежно и осторожно, как и неделю назад на крыше школы. А кажется, что прошла целая вечность с того дня. — Можешь делать, что хочешь, но прежде я хочу выполнить обещание, что дал тебе. — Какое? — Я же обещал, что прикоснусь к твоим губам так, — Кёя провел по темно-алым от крови губам пальцем, затем, помедлив, облизнул их языком. Они разомкнулись, словно сумасшедший был шокирован. Хибари целовал губы бывшего врага медленно, со вкусом, наслаждаясь каждой минутой, каждым прикосновением к нежной коже с привкусом крови. Он зарылся пальцами левой руки в волосы Мукуро, наслаждаясь их шелковистой мягкостью. Он прижимал второй рукой хрупкое тело к себе за тонкую талию. Кёя знал, что иллюзионист сейчас не почувствует той боли, что он ему причиняет — это к лучшему. А потом, когда он придет в себя, раны уже будут обработаны и перебинтованы. И боли будет совсем немножко. Когда воздух в легких закончился, Кея отодвинулся немного, окинув Мукуро оценивающим взглядом. Закрытые глаза, румянец на щеках, губы стали ещё темнее. Дыхание прерывистое, он дрожит в его руках. — Кёя… Он не дал Рокудо договорить, мягким нажатием склоняя его голову к себе на плечо. — Я буду с тобой всегда, Мукуро, — прошептал Хибари прямо на ухо. — Я не знаю, что за чувство ты во мне пробуждаешь, не знаю, почему полюбил меня, но я не отпущу тебя. Я обещаю, что однажды ты услышишь от меня слова любви. Ты ведь подождешь, пока я не буду готов сказать их, Мукуро? Ты ведь согласен быть моим вечно? Даже если смерть разлучит… Я и в Аду тебя найду. — Согласен, — выдохнул Мукуро. И его голос был не совсем похож на сумасшедший тон, что был вначале. Хибари отстранился. Да, так и есть. Взгляд осмысленный и немного испуганный. Но в нем есть надежда. Это хорошо. Потому что Кея не лгал. — Кёя… Ты же понимаешь, что теперь не сможешь меня оставить? Никогда. Всегда вместе… Ты готов? — Глупое травоядное, — вздохнул Хибари. Затем гневно сузил глаза: — Какого черта ты мне солгал?! — Думал, справлюсь сам, — усмехнулся Рокудо, закрывая глаза. Обнял Кею, пряча лицо у него на плече. — Кёя… Ты только что Намимори спас, знаешь ли. Только ведь… Мое безумие никуда не исчезло, оно только уснуло в глубине души. Оно однажды проснется вновь. — Я буду готов вернуть тебя. — Как хорошо. Ты ведь… Правда согреешь меня? — Тебе сейчас холодно? — Уже почти нет… Я засыпаю. Когда я проснусь? .. — Я буду рядом. И, травоядное, это не значит, что я не буду с тобой сражаться. — Ку-фу-фу, — этот смех Кея ненавидел, но сейчас он прозвучал так обнадеживающе. — Я рад, что это не изменится. Как же хочется спать… — Спи, — Хибари взял совсем вялого Рокудо на руки. — Когда я проснусь, — сонно пробормотал Мукуро, уткнувшись носом в грудь Хибари, — я скажу тебе свое настоящее имя… Непременно… Хищник вышел из Кокуё-ленда, неся на руках хрупкого спящего юношу. Он прятал в своем теле то, что может уничтожить весь мир. Но сейчас эта безумная сила спала самым сладким сном в глубине начавшей согреваться души. Миру снова не дали исчезнуть. Эта связь не разорвется даже после смерти. И это очень хорошо, и это просто прекрасно. Должно же в этом мире быть хоть что-то непрерываемое, действительно вечное, воистину значащей торжество теплого милосердного Света над ненавистью холодной Тьмы. Плевать, что этот Свет, скорее всего, лишь отблеск в глубине стальных глаз, а Тьма проросла в сердце ребенка из зерен, посеянных людьми из самых лучших побуждений. Тьма и Свет разные бывают. Есть Тьма огненная, сжигающая все на своем пути. Всю скверну, подлость, ложь. Есть Свет слабый, проповедующий благо, но творящий дурное, считая себя безнаказанным. Есть и такое, что Тьма окажется милосерднее Света. Вообще, эти категории были придуманы людьми для обозначения того, что несет им боль и радость. То, что приносит благо, счастье, покой — Свет. То, что ранит, огорчает, убивает — Тьма. Все просто, правда? Но эти понятия для каждого разные. То, что плохо для одного, хорошо для другого. Да все это неважно, в конце концов. Для этих двоих Свет и Тьма переплетены так тесно, что какая разница, что чем называть? Их судьбы связаны, спаяны, скованы навеки, ну и отлично. Они никогда не будут одиноки. Можно позавидовать. Это ведь будет любовью зваться? Когда-нибудь, однажды… Хищник скажет те слова, а Туман с улыбкой ответит тем же. Но это просто слова, и без них все ясно. И все же… Как клятва на крови, как священный обет, слова будут произнесены. Может быть все закончится трагедией. Мир поглотит безумие. Тьма, чернильное пламя ненависти слепой и холодной. В черном льду застынут, обнявшись, двое. Будут переплетены пальцы; улыбка сквозь слезы. Через миллион лет придет иная раса, найдет под тонким слоем льда их и скажет: «Здесь похоронена любовь, что была на этой планете до нас». Слишком мрачно? Ну так забудь об этом. Сейчас Хищник перебинтовывает раны своей добычи. Уставший, он приляжет рядом. Конечно, он прежде умоется и переоденется. Они будут спать и видеть одинаковые сны. Проснувшийся первым полюбуется безмятежным лицом второго. Разве это не прекрасно? *** — Шо-кун!!! От громкого девичьего крика Шоичи с перепугу нажал не на ту клавишу и программа начала выдавать такое, что у хаккера зашевелились волосы на затылке. Он начал торопливо исправлять содеянное, отмечая краем сознания топот рядом со своей комнатой. — Шо-кун, ну сколько можно тебя звать?! — гневно спросила Хару, влетевшая в скромное пристанище Хранителя Солнца Вонголы. — Прости, Хару-тян, заработался, — повинился Шоичи, бросив короткий взгляд на несколько встрепанную девушку. — Нельзя же так! Между прочим, Реборн дозвонился до Хибари-сана! — Правда? И что там у них? — Хибари-сан сказал, что теперь всё в порядке. Правда, похоже, Мукуро в тяжелом состоянии. Весь изранен. Будто его сотня кошек драли. А ведь у него такие серьёзные проблемы со здоровьем… Шо-кун, может, нам стоит вернуться в Намимори? Ты мог бы помочь ему своим Пламенем Солнца. — Вряд ли, — покачал головой Ирие. — Видишь ли, Хару, для обладателей Пламени Тьмы, Пламя Солнца вредит, а вовсе не лечит. Мукуро сильный, он должен сам справиться. И потом, с ним же Хибари-сан, так что все будет в порядке. Хару нахмурилсь, опустив взгляд. Несколько дней назад Тсуна рассказал ей и Шоичи, только вернувшимся из Токио, Хаято и Такеши о Мукуро. Разумеется, они все были в шоке. Теперь они должны были спешно пересмотреть свое отношение к иллюзионисту, ведь все оказалось совсем не так, как кажется… А потом Реборн в спешном порядке выпнул их на Окинаву отдыхать. В смысле, не считая Хранителей (исключая Мукуро и Хибари)  — Нану-сан и детишек, доктора Шамала, Киоко и Хану, отца Такеши и сестру Хаято. Как только они устроились на курорте, Реборн ошарашил их страшной новостью — Мукуро сходит с ума, что для иллюзиониста равноценно смерти, и перед страшной гибелью может разрушить добрую часть Японии. Но все не так плохо, потому что с Мукуро Хибари Кея, и только он может спасти их туманника. Потом Реборну пришлось бить Тсуну по голове, чтобы тот не рванул на помощь Облаку и Туману. И все ждали, когда же Реборн дозвонится до Кеи, чтобы удостовериться, что катастрофа не произошла. Правда, в новостях не было ни слова о том, что целый город был разрушен, но это ещё ничего не значит; поэтому все облегченно вздохнули, когда с того конца провода Хибари раздраженно попросил (читай — повелел) не беспокоить его по ночам. Потом он заметил, что им повезло, что он ещё не лег спать, потому что иначе их бы ждал по приезду немедленный камикорос. Что и было лучшим свидетельством того, что все хорошо. Теперь Хару лишь надеялась, что к их приезду Мукуро восстановится. *** Волны разбивались о каменистый берег, прохладные брызги долетали до одиноко стоящего на берегу паренька с взъерошенной шевелюрой каштанового цвета, одетого в белую футболку и шорты цвета хаки. Он светло улыбался, смотря на угасающее закатное небо. Сегодня он узнал, что член его Семьи выжил в нелегкой схватке со своим безумием. И это радовало его. Правда, он сильно ранен, и нескоро поправится, но теперь есть кому о нем позаботиться. Жаль, что иллюзионист так и не смог принять помощь своего Неба. Он принял его свет, но не тепло. Ничего страшного. Он ведь уже признал себя частью Семьи. Главное, что снял маску и обнажил свою душу, всю в шрамах, но настоящую. Невозможно пытаться войти в чью-то семью или создать собственную, пряча истинное лицо под искусственной личиной. Теперь Рокудо Мукуро настоящий, он не будет больше от них прятаться. Да, должно быть его желание, чтобы все его Хранители были настоящей Семьей, было слишком детским, но оно ведь сбывается! Он знает, что мир мафии очень жесток. И те идеалы, что он пытается кому-то донести, ему не подходят. Что же, ничего не поделать. Тогда он будет хранить ту теплую связь, что у них наконец-то появилось. Мукуро и Хибари — одиночки, тут уж ничего не поделать. Они признают себя частью Семьи, со временем они примут заботу своей Семьи. Это произойдет нескоро, но они позволят защитить себя. *** Вместо эпилога *Midori tanabiku namimori no Dai naku shou naku nami ga ii Itsumo kawaranu Sukoyaka kenage Aah, tomo ni utaou Namimori chuu Asa tsuyu kagayaku namimori no Heihei bonbon nami de ii…* Бледная рука зашарила по тумбочке в поисках телефона. Найдя, на ощупь отключила и вернулась под одеяло. — Кёя, ты ненормальный, вставать в полшестого, — сонно пробурчали из-под одеяла. — Надо, — не менее сонно ответил сидящий на кровати парень с плотно зажмуренными глазами. — У тебя толпа подчиненных, поручи им, что ты там хотел сделать, и спи. Ты сова самая натуральная, а никакой не жавороно… аааахх, — с душераздирающим зевком посоветовал Мукуро, переворачиваясь на бок. Хибари кое-как разлепил глаза, оглянулся на него. Раздраженный взгляд быстро сменился умиленным. Спящий иллюзионист был до того милым, что плющило даже грозного Главу Дисциплинарного Комитета. — Когда ты спишь, то тоже выглядишь милым, так что сильно не умиляйся. Я однажды тебя точно сфоткаю, — пригрозил вроде как спящий иллюзионист. — Ну ты и вредный, — покачал головой Кея, дотягиваясь до телефона. Для этого пришлось перелезать через недовольно заворчавшего Мукуро. — Алло, Кусакабе? Утреннюю встречу перенеси на два часа. И обход проводи сам. Все, выполняй. — Положив телефон, Хибари упал на кровать рядом с Рокудо, подтягивая его к себе ближе. — Все, спим дальше, — Кея поцеловал плечо Мукуро. — Угу. Только все равно в семь встать придется. Тсунаеши собирает Хранителей. — Надеюсь, повод действительно важный, — грозно пробурчал Кея, уткнувшись носом в макушку иллюзиониста. — А не то камикорос? — Точно. Спать, травоядное. Мукуро усмехнулся в подушку, сжимая руку Хибари, мирно обхватывающую его поперёк груди. Погладил ладонь большим пальцем. Рядом с Кеей ему никогда не снятся кошмары. О прошлом. О будущем. О многом, чего лучше не вспоминать. Есть проблемы, которые нужно решить. Ланчия — хочется еще раз назвать его сэмпаем. Верде, кажется, создает лекарство от какой-то болезни. И исследования финансирует Бермуда. На мамину могилу нужно отнести букет лилий… Рядом с Мукуро он чувствует себя человеком, а не Хищником. Он может согревать, заботиться и вызывать на лице любимого человека улыбку, а не гримасу ужаса или покорности. Их история не заканчивается, а только продолжается. Это только в книгах все обрывается словами «Конец», «Финал», «И жили они долго и счастливо». Они будут жить долго, хоть, может, и не всегда счастливо. Но все зависит только от них самих. И жизнь продолжается, она не заканчивается хэппи-эндом — последнюю точку ставит смерть. Перед этим они успеют прожить ещё много таких ярких дней, похожих на многоцветные стеклышки калейдоскопа. Такие разные, только их — и радостные, солнечные, и тоскливые, ненастные. И окрашенные кровью и огнем будут. Куда же без них? У них будет все… И от переизбытка чувств Кёя сильнее прижимает к груди Мукуро, стараясь через объятие передать свою… любовь. Несомненно, её. И Мукуро принимает её — по губам скользнула счастливая улыбка, сердце забилось сильнее. Это будет долгая, очень долгая история о двоих… Уф, я наконец-то закончила! Надеюсь, читателям понравится! И я тут подумала… А не будет ли нарушением авторских прав, если я сделаю новеллу по 18/69? Только вот с графикой будут проблемы, так что даже не знаю… Идей много, а вот воплотить их тяжко. Фанф «Заботиться о нем» я не забросила, просто пишу НЦу. Ага, так долго. Пишу, затем удаляю. И снова пишу, и снова удаляю. Хочу, чтобы она идеально подходила этим двоим. Как всегда — наверняка здесь море ошибок, которые я не нашла при вычитке. Найдете их за меня? Не обижайтесь на ленивую Мико) ) Приятного прочтения! P.S. Есть люди с особо чувствительной кожей — их лучше не трогать. Они не похожи на всех остальных. Они носят перчатки, скрывая на коже следы-отпечатки лилового цвета от чьих-нибудь пальцев, бесцеремонных в иной ситуации. Они опасаются солнца в зените. Обычно, надев толстый вязаный свитер, выходят из дома по лунной дорожке пройтись; и не любят, когда понарошку, когда просто так, не всерьез, не надолго. Болезненно чувствуют взгляды-иголки и крошево слов. Они прячут обиду в глубину глубин, но по внешнему виду спокойны они, как застывшая глина, лишь губы поджаты и паузы длинны. Они уязвимы, они интересны; и будьте чутки и внимательны, если вы их приручили: они не похожи на всех остальных — они чувствуют кожей. Милорад Павич