"Вещь"

      Она уже ничего не помнила. Не понимала. Не осознавала. Ничего. Он убил ее так, как и планировал – морально.       Некогда гордая, такая кичливая, первая красавица школы, она сидела у его ног, аккуратно пробуя на ощупь сморщенные шрамы на руке. Она уже успела запомнить каждую бугристую полосу, каждое неровное углубление, обязательно смогла бы посчитать их количество, если бы он позволял себе спокойно усидеть так долго.       И лучше бы он опять носился по этому захламленному старой мебелью складу, но не был так апатичен. Это страшнее любой пытки – его неуместное спокойствие. Побуждает себя к злобе, перебирает в голове сотни мыслей.       В том мире, из которого он когда-то ее украл, ей все казалось настолько серым и заурядным, что сейчас можно было истерически рассмеяться в голос, не замечая, как капельки слез оставляют на посиневшем лице влажные дорожки. Если бы она могла.       Он говорил редко, еще реже позволял говорить ей. Каждый раз, когда он вымещал свою злость на ее полуобнаженном теле, оставлял на нем глубокие фиолетово-желтые гематомы, то молчал, словно все было в порядке вещей. Заставил ее поверить, будто так и надо. Его не останавливало даже то, что она уже падала на бок и почти не дышала. Просто поднимал на ноги и вжимал в неровности стены, одним ударом по лицу приводя в чувства. И она невольно возвращалась в реальность, словно выброшенная на берег рыба глотала воздух, быстро прогоняя его через легкие. Опять удар – и ее уже ничего не удерживало на ногах. Упала на матрас, любезно предоставленный маньяком, из последних сил свернувшись в комочек.       Вскользь он называл ей свое имя, но уже через пару часов кулаками выбивал сие из ее головы. Часто бил именно по лицу, придавая носу и коже вокруг глаз синюшный оттенок, а тело оставлял для ножа. Каждый надрез делал достаточно глубоким, но не смертельным, чтобы мог остаться светлый шрам. Причиняемая боль отражалась в ее ужасном крике, и лучше бы он сразу воткнул нож в горло, чем так подавлял угасающую волю. Но вместо этого вновь бросал ее на зловонный матрас и оставлял одну, давая возможность заживить раны.       После первых избиений ее рвало, а тело отнималось, и она почти не могла ничего почувствовать. Мысли разлетались на осколки, как разбитое зеркало, оставляя болезненное чувство потерянности.       Она уже перестала пытаться сбежать, понимая, что после каждой неудачной попытки ее ждет мучительное наказание.       А недавно он решил, что ей лучше будет находиться с ним рядом постоянно. Даже во время редкого сна. Бечевкой сковывал руки и привязывал их к спинке кровати, не позволяя шевельнуть ослабелым телом. Ложился рядом, на спину, долго-долго вглядываясь в потолок. И опять молчал. Она же покорно лежала на кровати, не кричала, не брыкалась, старалась даже не всхлипывать, пытаясь раствориться, слиться с окружением. А ведь за это время ни разу не слышала биение его сердца, может, это было и неспроста.       Наконец он заснул, она поняла это по тому, как воздух с хрипом выходил из его легких. Еще раз осмотрела стягивающие запястья веревки, оценивая свои шансы. В голове что-то пульсировало, а виски сжимало с двух сторон. Тихо перевернулась на живот, уже касаясь ногами деревянного пола. Осталось только встать на полную стопу, зачем-то вцепиться зубами в бечевку и попытаться оттянуть грубую веревку. Единственный шанс на спасение, нужно воспользоваться всеми способами, какими бесполезными и глупыми они бы ни казались.       Вот, уже почти…       И опять ее вернули в исходное положение, больно сжимая шершавыми пальцами бока; опять он ударяет по лицу, заставляя кровь струйкой стекать от носа по щеке; вновь она будет вынуждена почувствовать на себе его вечную злобу на мир, на самого себя.       Но почему-то увесистые удары не сыплются на нее, нежели было бы раньше, а он склоняется к лицу и втягивает запах теплой крови. Она чувствует рубцы его улыбки, грубую кожу обожженного лица, тихо плачет, без вскриков и всхлипов, когда пальцы сжимаются вокруг соска, когда другая рука давит на грудь, а ногти оставляют на коже лунки. Тело трясется еще сильнее, а в голове точно что-то взрывается, так что перед глазами пляшут искры.       Страх окутал все ее тело, впитался в нее, смешался с ней, прочно засел в душе. Вырвался наружу вместе с протяжным гортанным стоном, когда он проник в нее, беспрепятственно двинулся в обездвиженное тело и больно толкнулся дальше. Хотелось отпрянуть, отползти назад, но этому мешала злосчастная спинка кровати. Черные волосы насквозь пропитались запахом крови и пота, сальные, прилипали к влажному телу. И обидно, что ее волосы – такие бесподобно белоснежные, пушистые и легкие – он остриг до мочки уха.       Кровь бьет в виски, точно адская лава, распаляет и без того пылающее тело. Она чувствует кожей запекшуюся вокруг его порезов корочку крови, что терлась о тонкую шею, неприятно раздражая. Это как-то отвлекало от происходящего, пусть и ненадолго, потому что боль не позволяла так просто забыть о себе. С каждым скользящим движением ее все больше, она переполняет существо, забивает горло и не позволяет вдохнуть. Непреодолимое желание бить кулаками в стену, разбивать костяшки в кровавое месиво, скрести ногтями и, наконец, ломать их.       Маньяк пробует кровь на вкус, и вероятно, без нее он бы не разглядел в ней потенциальный объект для удовлетворения собственных эгоистичных желаний. Чуть отдаляется, хватая ее за бедра, и заставляет забросить анорексично-худые ноги себе на спину, пользуется возможностью войти еще глубже. Она еле сдержала крик, потому давилась им, не давая сорваться с губ.       Его толчки резкие, однако небыстрые, но тем самым еще более болезненные. Больно даже сжаться, попытаться воспрепятствовать, и слова вдруг поменяли свой смысл: близость теперь превратилась в настоящую пытку. Дыхание, не менее сбитое, раздавалось почти над ухом, от него по всему телу проходили волны колючих мурашек.       Его безумие медленно перетекало к ней, сводило с ума, заражало. От этого чувства она стиснула зубы, закусив язык, надеясь отвлечься. Никогда не ощущала себя так – куском гниющего мяса, покрытого стягивающими кожу шрамами, наполненного кровью. И больно еще и от этого, душно от слез, тяжело от мысли о собственной ничтожности.

***

      Здесь нет окон, только почти всегда запертая дверь. Она не знает, сколько времени уже здесь, но, вероятно, достаточно, раз уж у нее появилась сильная зависимость от наркотиков. На полу, у матраса, стоит открытая банка консервов и маленькая ложечка. Почти рядом – полупустая бутылка с водой. Жадно бросается к пище, в раз уплетая заслуженную награду. Этого достаточно только для того, чтобы не умереть от голода.       Ребра болят, в груди болит, между ног болит – везде боль. Осела в самой душе, окрасила ее в свой темный отвратительный цвет. Она никогда не могла подумать, что однажды вот так попадет впросак, будет мечтать о скорой гибели, лишь бы предотвратить это уже бессмысленное существование на земле.       Ложится на матрас и абстрагируется от всего. Закрывает глаза, до боли, не замечает, как горячие слезы стекают из глаз. И не сразу понимает, что уже разделяет с ним кислород. Это единственное, что она еще могла беспрепятственно взять.       Запускает пальцы в ее локоны и гладит, как собаку. Рождается новый смешок – язвительный, намекающий на скорые страдания, – и он тянет за грязную паклю волос, заставляет сесть. Глаза вяло открываются, но не для того, чтобы увидеть эту рваную улыбку.       Привычно бьет по лицу, и после этого одного удара она моментально падает на спину. Кашляет кровью, хоть это и слишком больно, но ведь она не в силах повернуться на бок. Он усаживается на ней сверху, одной рукой душит, а второй наотмашь бьет по скуле. Снова. И снова. Оставляет кровоподтеки. Встает на ноги и с остервенением пинает в бок носом тяжелых берцев. Она скручивается калачиком, пытается защититься от новых обрушивающихся на нее ударов.       Кажется, сегодня у него более удачный день: в этот раз она не теряет сознание, а остается смотреть, как он скрывается в дверном проеме, закрывает на ключ.       Глубоко дышит, кашляя и харкая кровью, отползает к матрасу. Ее опять рвет – недавно съеденная еда, – и она даже не понимает, что очередное рукоприкладство тут ни при чем. Голова сильно болит, опять же по неизвестной ей причине. Больно, очень больно.

***

      Может, шли недели, может, даже месяцы, она все равно не могла следить за временем. Так давно не видела дневного света, что, если выйдет на улицу, сойдет с ума от яркого свечения солнца.       И только его каждодневные вымещения злости на ней оставались такими же.       А во время сна внутри вдруг что-то порвалось, отделилось. Кровь хлынула на матрас, пачкая внутреннюю сторону бедер и живот. Какие-то кровавые сгустки, словно из нее вышли кусочки ее же собственного мяса. В животе появилось чувство пустоты, которое тут же заполнила боль. Она закусила губу, пытаясь перебороть это чувство, кажется, потерялась в собственных болезненных стонах.

*

      Он опять пришел. Тихо открыл дверь, тяжелым взглядом упираясь в ее костлявое настрадавшееся тело. Она не открывала глаза, притворялась спящей или, если повезет, мертвой. Слышала, как он сел рядом на корточки, как зажурчала вода. Мягкая мокрая губка коснулась ее ноги, плавно скользя дальше вверх, стирая засохшую кровь. Теплая жидкость заставляла поежиться, стекая капельками по бедру. Влажный краюшек тряпки коснулся ее лица, очищая его от крови, перемешавшейся с потом. И предательская слезинка все же скатилась из-под подрагивающих век, но тут же была бережно стерта.       Она не спит – он знает.       Убирает с лица мокрые волосы, костяшками мозолистых пальцев поглаживая фиолетово-красную кожу, ставшую уже одной сплошной гематомой.       Можно сказать, он… любит ее.