Сиделка.

Ким Намджун, вообще-то, по природе своей неисправимый хулиган, и поиск приключений на задницу - это его хобби. Но в последнее время выходить чистым из воды получается все реже. "Стареешь, брат",- ржет Чон Хосок в телефонную трубку, на что Ким только посылает его нахуй и желает другу сдохнуть в муках. А Хосок, в принципе, не обижается, он вообще парнишка добрый, только тупой, как бревно, и шуточки у него такие же. Ну или он постоянно под чем-то. То ли виноваты звезды, то ли действительно старость пришла, но после того, как Намджун раздолбал отцовскую тачку на очередном заезде уличных гонщиков, старший Ким рвал и метал. И похуй, что его единственный сын мог превратиться в фарш, как и тачка. Горбатого могила исправит, но Намджуну на тот свет пока рано, а вот труд из обезьяны человека сделал, поэтому... -Будешь работать сиделкой. -Чего, блять?! У Намджуна челюсть отвисла и, кажется, пробила пол с треском таким, с каким сейчас репутация неисправимого хулигана рухнула в ничто. Однако отец неумолим, и даже вопли о том, что "я лучше буду просить милостыню или мыть полы в макдачной" его не убедили. И вот Ким Намджун во всей своей красе стоит перед обшарпанной дверью в квартирку своей жертвы какого-то старика по имени Мин Юнги, которому он обязан мыть полы, варить кашку и подтирать задницу. -Заебись,- шепчет Ким, зажевывая запах "Парламента" мятной жвачкой и нажимая пальцем на кнопку дверного звонка. Глаза, кажется, вываливаются из орбит, а челюсть опять ломает пол, когда дверь открывает рыжий парень с еблетом раз в миллиард недовольней, чем у Кима, и такими хрупкими ручонками, что Намджун даже удивляется, как эта рыжая глиста коляску-то свою толкает. -Ты Намджун?-низкий голос с хрипотцой вызывает табун мурашек, а когда Юнги поднимает на Намджуна взгляд тяжелый, словно весит, как Юпитер, Киму хочется забиться в дальний темный угол и рыдать, обнимая коленки. Но он только глотает горький ком в горле и кивает. -Ну тогда заходи. Оказывается, Юнги всего-то двадцать два года. Пару лет назад он попал в аварию, в которой погибли его родители, а он остался совсем один, прикованный к инвалидной коляске. -Но тебе похуй, наверное,- говорит он, выдыхая дым, Намджун только молча мотает головой и старается не выкинуться из окна - здесь слишком тяжело находиться, этот парень еще не отошел от этого ада. -Можешь ничего не делать, я знаю, что тебя сюда насильно приперли. Хочешь - можешь идти,- Юнги говорит холодно, и Ким понимает, что это не в форточку дует декабрь. А в глазах Мина такая дикая мольба - останься, пожалуйста, мне так одиноко. И Намджун только хрипит, улыбаясь: -Да ладно, тебе хоть повеселее будет. На следующий день Ким сам уговаривает Юнги сходить на прогулку. И на все отнекивания, типа, там холодно и людно, он только кутает Мина в шарф и подкупает шоколадкой с карамелью. Оказывается, тут их вкусы совпадают. На зимнем солнце Юнги можно разглядеть получше. Он как будто весь из фарфора, бледный, слишком красивый, с правильными чертами лица и черными глазами, которые раньше, Намджун на все сто уверен, блестели явно не от выступивших от ветра и солнца слез. И Намджун хочет, чтобы они опять заблестели от жизни. Ким уходит, когда Юнги уже засыпает. Утром он притаскивает продукты, на что Мин только отнекивается и говорит, что: -Я бы сам все купил, прекрати думать, что я немощное хуйло! И что если он не может ходить, то это ничего еще не значит. Намджун только улыбается, как дебил, и какого-то хрена обнимает хёна, который тут же стихает. От него вкусно пахнет сигаретами, кофе и шоколадкой с карамелью. Телефон Намджуна разрывается от звонков, но он их игнорирует, а когда во время прогулки с Юнги встречает Чон-вечно-под-чем-то-Хосока и его дружка Ким Тэхёна, то думает, что разъебет всю планету. -Это девушка твоя?- гогочет Тэхён, кивая на коляску, а Юнги только опускает взгляд, пряча в ладонях краснеющие явно не от мороза щеки,-милая, жалко только, что тачка не айс. Ким даже сообразить ничего не успевает - этих двоих уже и след простыл. Домой Намджун и Юнги возвращаются в тишине. -Прости,- говорит Мин, когда Ким мажет ему острые колени какой-то мазью. Намджун поднимает на него взгляд,-ну, что опозорил тебя сегодня. Я знаю, что тебе не в кайф со мной таким возиться, и... -Заткнись,- говорит вдруг Ким, на что Юнги только таращит глаза,- мне все нравится, понял меня? Гулять с тобой, покупать тебе еду, мыть полы, мазать тебе ноги этой вонючей хуйней - мне все это нравится. И ты мне тоже нравишься. У Юнги очень мягкие губы, сладкие и удивительно теплые, а еще он потрясающе целуется. Намджун целует медленно, нежно и осторожно, проводя широкими ладонями по хрупкой спине тоже аккуратно, чтобы не сломать. На предложение остаться на ночь Ким охотно соглашается. -Я думаю, тебе можно больше не работать сиделкой. У Намджуна внутри все обрывается, а все мысли куда-то улетучиваются. -Юнги я уже предупредил. Парень только задыхается. То ли от ужаса, то ли от возмущения - хрен его знает. -Да как так-то?! Намджун вылетает из кабинета отца, так и не услышав пламенную речь о том, что непутевый сын эволюционировал обратно из обезьяны в человека, и что мужчина очень надеется на то, что парень больше ошибок в жизни совершать не будет. Намджун со всех ног несется в этот чертов дом, летит через всю чертову лестницу и трезвонит в эту чертову обшарпанную дверь, долбит в нее ногами и орет, чтобы чертов Мин Юнги открыл ему. -Намджун?-низкий голос с хрипотцой вызывает табун мурашек, а когда Юнги поднимает на Намджуна взгляд блестящий, словно в нем светит тысяча солнц, Киму хочется разрыдаться, вцепиться в Мина крепкой хваткой и никогда не отпускать,-а я знал, что ты придешь. Намджун целует горячо и жадно, кусая нежные тонкие губы и проводя по ним языком, прижимает к себе крепко-крепко, тепло-тепло и благодарит те чертовы уличные гонки, разбитую тачку и отца за то, что заставил его работать сиделкой.