Последняя партия

В ночной тишине раздается резкий звук битого стекла, а затем — приглушенный вскрик. Там, в сенях, где из всех источников освещения имеется один лишь тусклый фонарь, расположились за игрой в карты двое молодых людей. — И что я вам скажу, Молчалин! — сипло доносится откуда-то из-под стола голос Чацкого. — Да-да? Я весь внимание, mon cher, — откликается Молчалин, открыто подтасовывая колоду. — Меняться все ж надо, — продолжает он, заметая осколки разбитой бутылки под стул Молчалина. — А взять того же Фамусова! — И за него не заступлюсь, — кивает Алексей Степанович, подминая ногами осколки. — И правильно, Молчалин, правильно! — ударившись головой о край стола, Чацкий поднимается на ноги и отряхивает колени. — Но с другой стороны, — он садится за стол, чуть качнув его, и закидывает ногу на ногу, собираясь продолжить говорить, но вдруг его перебивает собеседник: — С другой стороны, Александр Андреич, вы все клоните к разговору о Софье, — замечает Молчалин и начинает раздачу. Переменившись в лице и посмотрев в свои карты, Чацкий искоса поглядывает на Молчалина, который уже светился от остроты своего замечания. — А вы, Молчалин, больно разговорчивый, оказывается, — сделав акцент на фамилии, говорит Чацкий. — Колоду, чай, «зарядить» успели, пока я под столом шнырял? — Говорю, заметьте, не больше вашего. Перетасуйте — ваша воля. — Нужды не вижу: все равно мухлеж ваш вскроется. — Кривое кривым, как говорится, не исправишь, — пожимает плечами Алексей Степанович и кидает на стол шестерку «пик». — Дерзость ваша вполне оправдана: то с коня упадете, то перед дамой опозоритесь, а то и все сразу. Я бы тоже на вашем месте имел не самое лучшее настроение. К счастью, я никогда не был и не буду на вашем месте, Молчалин, — кидая семерку той же масти и переворачивая карты, говорит Чацкий. — Бито.  — Винишко у вас, Александр Андреич, — дрянь редкостная, — пропустив комментарий Чацкого, переводит тему Молчалин, — хорошо, что вы по обыкновенной неаккуратности своей смахнули несчастную бутылку со стола. Так бы, поди, и давились им. — Так не мое винишко, Алексей Степаныч, а хозяина вашего, — Чацкий, улыбаясь, высунул язык и поджал руки к груди. — Он вам и конуру какую годную выделил, и косточкой, чай, каждодневно балует, — нарочито аккуратно положив на стол десятку «червей», продолжает: — А вы так недобро о нем — «дрянь», да еще и «редкостная»! — Разговорились вы что-то, Чацкий. — В Москве давненько не был, по говорильне соскучился. — Взял, — Молчалин забирает карту, недовольно покосившись на Чацкого. — Не только по говорильне-то соскучились, а? — Да, знаете, Алексей Степаныч, вне России и посмеяться не над кем: шутов недостаточно. Вы, кстати, из этой большой деревни уезжать часом не собираетесь? — Не собираюсь, Александр Андреич, потому что у нас, в большой деревне, девушки самые красивые. А вы, чтоб скучно особо не было, над собой смейтесь. Вы вон какой смешной, Чацкий, не замечали? — До вас, знаете ли, не замечал, — бросив на стол «червового» валета, огрызается Чацкий. — И очень зря. Софья Павловна не разбила бы вам сердце, будь вы в поведении своем чуть лучше, — отвечает Молчалин, покрывая валета дамой той же масти. — Софья Павловна не разбила бы мне сердце, не зачешись вы в эту конуру, — говорит Александр Андреевич, подкидывая Молчалину валета «пик». — А вы, Чацкий, стрелки-то не переводите раньше времени. Я в этой «конуре» под покровительством Фамусова, и прав на Софью имею больше, чем вы, — заметив снова пародию Чацкого на собачонку, Молчалин недовольно морщится и бьет «пикового» валета королем. — Фу, стерва! — закатывает глаза Чацкий и кидает на стол короля «бубей». — Никаких прав вы, Молчалин, не имеете! Вы, как и ваш хозяин, беспросветный идиот. Одно ваше отличье — вы хитрый идиот. Но Сонечка… — Опять ваша Сонечка, Чацкий! Вы три года мотались по странам, вот и помотались бы еще столько же. Нет же, вы приехали к Фамусовым. Зачем? — Чтобы жениться! — громко говорит Александр Андреевич и резко вскакивает, стуча по столу кулаком. – Но, приехав сюда, я обнаружил, что в сенях появился какой-то поросеночек, и он шляется здесь без дела: ему бы только валяться в грязи хозяина да похрюкивать на каждое его замечание! А у хозяина дочка, как оказалось, очень даже не против приласкать эту свинью. И вот теперь, вместо того, чтобы жениться на дочке хозяина, я играю с этим рылом в карты, а он сидит и пятачком своим упирается прямо в душу мне! — с силой он бьет себя по груди, разгоряченно крича на Молчалина. — Как бы целиком ни меня, ни Сонечку не сожрал! – и, вытирая выступивший пот со лба, тихо добавляет: — а Фамусова и не жалко. Молчалин же сидит, прикрывая рот ладонью, чтобы взбешенный Чацкий не заметил его беззвучного смеха. — Так-то оно так, Чацкий, и поросеночек этот в красноречии с вами своим хрюканьем не сравнится, но вот в карточной игре обставит вас запросто, — хихикнул Алексей Степанович, аккуратно положив поверх короля свою последнюю карту, которая оказалась тузом. — Батюшки! — картинно удивился Чацкий, схватившись рукой за сердце. — С шибко умной чай свиньей играю! — Да что вы все заладили: «свинья» да «поросеночек»? Умейте ж проигрывать, в конце концов, Чацкий! — Алексей Степаныч, — протягивает Чацкий, садясь на стул и снова вытирая пот со лба. — Туза вы, конечно, славно мне выкинули. А десятка «червовая» где? — Никакой десятки не было, Александр Андреич! Клевета и провокация! — А это что, свиное твое рыло?! — взяв в руки туз, Чацкий открывает лежащую под ним десятку. — Ну что, дохрюкался? Раздевайтесь, Молчалин, раздевайтесь! Алексей Степанович, ранее прикрывавший свою ехидную улыбку ладошкой, смеется со слезами на глазах совершенно открыто. Он снимает свой турецкий халат и свободно отбрасывает куда-то за спину. — Что ж, это того стоило, — гордо говорит Чацкий, облегченно выдохнув, и поправляет единственное, что осталось на нем из одежды за несколько конов в «Дурачка на раздевание» — манжеты.