Game of hearts

У него глаза все те же - как яркие изумруды из королевской сокровищницы. Только вот мягкие золотистые пряди острижены безжалостно и короткий жесткий, как щетка, ежик, наверное, неприятно колет ладонь, если захочешь погладить. Погладить, как прежде. Лорас губы кусает и смотрит на спрятанное под рубищем тело с жалостью, будто видит, может почувствовать каждый рубец от кнута или раскаленного железного прута, что изувечили плоть, которой он, Лорас Тирелл, когда-то касался почти благоговейно, трепетно, касался, шепча беззвучно молитвы Старым и Новым Богам, что создали нечто столь совершенное. "Лансель, мой Лансель..." Сейчас железные цепи пересекают широкую грудь крест-накрест, а в глубине глаз цвета зарождающейся жизни, что некогда зажигались огнем от одного лишь касания, - недвижимая пустота, разбавленная тьмой из тех подземелий, где и сейчас покоятся останки драконов. Окаменевшие кости, среди которых в неровном мечущемся свете чадящего факела сжимал его бедра, дергая на себя, оставляя на бледной коже фиолетовые отметины от жадных пальцев, а на шее - пунцовые от губ. — Здравствуй, Лансель, - говорит он сейчас, а в горле что-то сжимается от презрительно поджавшихся губ и зеленой вспышки у зрачков - того же оттенка, что Дикий Огонь, чуть не спаливший однажды Королевскую гавань дотла. — Тебя будут судить за все те мерзости, которые ты творишь. Делить ложе с мужчинами - Семеро не допустят... И мускул не дрогнет на бледном до синевы, осунувшемся лице. И семиконечная звезда пылает на лбу, как комета на ночном небе. Та самая комета, что возвестила начало конца. Та самая комета, на которую и внимания-то особо не обратили. — Тебе нравились все те мерзости. Помнишь, Лансель? Лан-сель, Лан-сель, Лан-сель, как перекатывать на языке льдинку в самое пекло, как окунуться в прохладный поток, смывая с липкой от пота кожи дорожную пыль и кровь соперника, уступившего на турнире. Лансель, что забрал всю боль после гибели Ренли, выпил мягкими губами, наполняя легкие кислородом, а тело - новыми силами. Лансель, что научил жить после. После того, как Лорас решил, что смысла больше не будет. — Я покаялся, сир Лорас. Я чист перед Семерыми, будто младенец. Ты тоже можешь очиститься. Стать обновленным. Покайся, отрекись от всего, отринь эту мерзость. Ты можешь... - заминка короче секунды, и на какое-то безумное мгновение Рыцарь Цветов словно возвращается в прошлое. Туда, где золотоволосый Ланнистер был влюбленным и милым. Целовал его, зарываясь в кудри тонкими пальцами. - Ты можешь стать одним из нас. Стать воробьем? Совсем не смешно. — А помнишь, как ты хватал ртом воздух, когда приходил ко мне под покровом ночи, когда я стаскивал твои расшитые золотом и серебром одежды, как мои губы ласкали твое тело, а ты и говорить-то толком не мог? И поцелуй наш отдавал вкусом крови. Морщится даже от напыщенности и слащавости собственных слов. А Лансель вздрагивает, как от удара, и взгляд мутнеет, как воды Королевской гавани после затяжного дождя. Разворачивается на пятках, гордо вскидывая почти обритую голову, а тихий и осипший какой-то голос громовым эхом прокатывается под каменными сводами замка: — Покайся, грешник. Ты можешь спастись. * * * "Быть может, он пытался предупредить?", - глаза заплыли так, что не открыть, да и нет в этом смысла - в вонючей каменной клетушке, куда воробьи бросили избитого до кровавых ошметок Рыцаря Цветов, не то что окон, даже гаснущего факела нет. Стонет, пытаясь перевернуться. Грудную клетку и ребра обжигает болью. Подтягивает колени к груди, а перед глазами все еще мелькают бесстрастные лица фанатиков и кулаки с зажатыми в них цепями. А он ведь до последнего высматривал, вытягивал шею, но так и не увидел зеленых равнодушных глаз. "Мужеложец"! "Маргери вытащит меня отсюда. Маргери - королева", - то и дело вспыхивает в воспаленном от лихорадки сознании, а потом он опять проваливается в тьму, где мягкие руки вытирают кровь с разбитого лица и твердые, обветренные губы касаются опущенных ресниц - быстро, почти что испуганно. — Тише, Лорас, прошу, тише, - это не сон. И быстрый шепот Ланселя, и мягкая влажная ткань, очищающая грязную кожу так...нежно. — Ты мог бы сбежать. Ты же все понял тогда. Понял, что я рассказал. — Все думал, что ты вернешься еще, - хриплый стон с растрескавшихся губ и торопливые пальцы, скользящие по покрытому коркой из крови и грязи лицу, и губы, быстро трогающие плечо под грубой мешковатой дерюгой. — Они сломают тебя. Шанса не будет. Прижимает к груди обритую, как и у него, голову. Целует, зажмурившись, пытаясь сдержать слезы, пытаясь не думать о том, что могло бы... — Покайся, прошу тебя. Покайся и стань воробьем. — Это шутка? Сил нет даже смеяться, но фанатичный блеск в зеленых глазах не дает отвести взгляд или просто опустить ресницы. Покайся? Чертов фанатик. Сейчас, когда все пропало... — Отрекись от имени, титула и земель, стань воробьем и будешь свободен. Мы сможем уехать... В Браавос или Мейрин или Дорн. Куда-нибудь в Вольные города или за Узкое море. Они не станут искать, а мы исчезнем. Лорас молчит. Сил нет на ответ, откидывает голову на колени Ланнистера и сознание уплывает куда-то в обитель Матери или Неведомого, а все те же длинные ласковые пальцы поглаживают голову, массируют виски, и искусанные губы шепчут, шепчут. Слова сливаются в тихое журчание, и последнее, что слышит Рыцарь Цветов: "Осталось дождаться Суда Семерых. Ты согласен, Лорас? Хоть что-то скажи..." * * * — Я спал с мужчинами, включая изменника Ренли Баратеона, я лжесвидетельствовал перед Богами, я был безнравственным, лживым, распутным. Я признаю это. Я склонюсь перед Семерыми и приму заслуженное наказание...Я хочу посвятить свою жизнь Семерым, позвольте мне быть примером их милости для других... Лорас Тирелл не чувствует насмешливых, жалостливых взглядов, не видит бледное лицо королевы-сестры и дрожащего от скрытого гнева отца. Не видит никого. Только зеленые глаза, что держат, ободряют, не позволяют упасть. "Я с тобой" — Станешь ли ты защитником веры от еретиков и отступников? "Соглашайся со всем, что он скажет" — Да. Снисходительный кивок, и сильные руки обхватывают за плечи, фиксируют голову, а холодное острое лезвие прижимается ко лбу. И тихий, почти беззвучный шепот Ланселя в изгиб его шеи перед тем, как сделать надрез: "Пожалуйста, потерпи". А потом только боль и горячая кровь, выедающая глаза. Боль и его теплые руки, что держат, не позволяют упасть. И сильное тело, что прижимается со спины. "Скоро все кончится, Лорас. Мы уедем" А потом безумный плешивый старик отправляет Ланнистера за Серсеей. Один быстрый взгляд через плечо. Взгляд, что просит держаться. Зеленый-зеленый, как Дикий Огонь, как цветущие сады Дорна или Хайгардена. "Мы будем свободны", - думает Лорас, и боль отступает. "Мы будем свободны", - думает он, слыша нарастающий рокот. "Мы будем сво...", - окончание мысли тонет в обжигающей вспышке. Того же оттенка, что глаза Ланселя Ланнистера.