Game of hearts

Жойен часами может смотреть, как струи дождевой воды текут по стеклу, сплетаясь причудливыми узорами, как старый ясень снаружи гнется под порывами холодного ветра, ударяя голыми ветками о стены особняка, как высохшие и давно опавшие листья уносятся прочь, закручиваясь в мутных потоках бурлящих ручьев. Еще больше он любит смотреть, как длинные пальцы Брандона Старка осторожно листают хрупкие, пожелтевшие страницы старинных книг. В эти минуты он серьезнее, чем обычно. Поправляет задумчиво очки, закусывает, чуть волнуясь, свои мягкие, припухшие губы. И весь мир вокруг исчезает, и так тихо, что слышится лишь взволнованное, рваное дыхание и едва уловимый шелест бумаги. Эти книги для него — целый мир. Мир, в который он не пускает посторонних, окунаясь туда с головой. Мир, к которому Жойену удается лишь прикоснуться, выступить эдаким проводником между этим мальчишкой и историями, с которыми тот готов проводить все свое время, делая лишь редкие исключения. Лишь для него. — Пойдем гулять под дождем? Губы у Брана чуточку соленые и отдают орешками, которые он грыз, наверное, опять вместо обеда и ужина, потерявшись в вымышленных именах и исторических эпохах. Жойен назвал бы его книжным червем, да вот только Старк больше похож чистое прозрачное небо, что виднеется внезапно в разрыве туч, когда утихает гроза. — Какой тебе дождь, посмотри за окно, тебя же враз этим потоком смоет, не найду. — Нашел мне проблему, прикажешь людям отца, без проблем разыщут. Их беседы всегда на грани дружеских перебранок и бессмысленных шуток. Но дыхания смешиваются, а потом замирают на миг... или вечность, когда один целует другого, забывая совсем обо всем. Они никогда не говорили об этом, но Жойен думает, что его сердце, наверное, просто перестало б стучать, если бы кто-то захотел отнять у него это. Забрать Брана Старка. Бран четвертый по счету ребенок губернатора штата. Перед их семьей открыты все двери, а отец — лучший друг президента. А Жойен... обычный мальчишка, которому как-то повезло стать лучшим... другом(?) практически принца. — Жойен... нет, правда. Мира и Арья тотчас увяжутся следом. Ты знаешь, я не люблю суеты. Давай лучше здесь посидим. Хочешь, покажу тебе одну книгу, она о правлении Монтесумы второго. Ты знал, у него было около шестисот жен и почти полсотни детей?.. А когда испанцы захватили Теночтитла́н... Бран преображается, расцветает, когда что-то поглощает его целиком — история ли это последнего императора ацтеков, исследование ли спутников и систем колец Юпитера, или хроники Янтарного королевства и девяти принцев Амбера... Жойен часто думает, не путает ли реальности его Бран, всегда ли отдает себе отчет в том, где он, с кем и когда... для чего. — У тебя глаза сегодня цвета лесного мха, знаешь? Так часто прыгает с темы на тему, что уследить за течением мыслей, ну, совсем невозможно. Но шепчет так тихо, обдавая теплым дыханием с привкусом клюквы. Губами почти касается кожи, и волоски на шее поднимаются дыбом. Всего лишь от того, к_а_к он шепчет. Так, что собственный галстук душит, а воротник рубашки натирает безумно. — Никогда не различал, когда ты шутишь, а когда... — Я серьезен. Они у тебя каждый день какого-то другого оттенка. И вот такие, как мох, когда ты спокоен или задумался о чем-то так глубоко, что тебя фактически нет в этом мире. Он вот такой, его Бран. Немножко безумный, немножко поэт и романтик. И самую чуточку обормот, вот только он это так тщательно ото всех скрывает, пытаясь казаться пай-мальчиком и тихоней. Наверное, только Жойен знает его настоящим — все его лица, все его маски, всего Брана Старка — от макушки до кончиков пальцев. Теплого, как свежеиспеченный хлеб, твердого, как гранит, чуткого и такого доброго, — порой до абсурда. — Не знаю, почему до сих пор ты со мной... — начинает, а в глаза-то не смотрит, ковыряет ногтем корешок какой-то книги... Волнуется? — ... все ты знаешь, не начинай. И правда ведь знает. И поднимали этот вопрос сотни раз, и поднимут еще, вероятно, не меньше. Наверное, Старк так и будет стабильно раз в месяц пытаться "отправить" Жойена куда-то подальше, в свободное плавание, на все четыре стороны, куда глаза глядят. Вот только глядят они всегда — на него одного. — Зачем тебе инвалид, прикованный к креслу? Я больше никогда не буду ходить, ты слышал каждого из врачей, которых нанимал мой отец, он заплатил бы любые деньги, но... Все это тщетно. — Дурак? Ты никогда не будешь ходить, ну, и ладно. Ты не пойдешь, но будешь летать. Я тебе обещал, ты забыл? И... я хоть раз тебя обманул? За все эти годы? Плечи под тонкой рубашкой трясутся, и губы упрямо сжимаются узкой полоской. Губы, к которым Жойен склоняется снова и снова, пробуя, уговаривая, узнавая опять и опять... До тех пор, пока напряженное тело в руках не расслабится, пока не начнет отвечать, пока тихие всхлипы не сменят едва слышные стоны. Бран обязательно полетит, ведь Жойен ему обещал. И он будет лететь рядом с ним и будет держать его руку. Как сотни раз, что были до этого мига, как сотни тысяч моментов, что придут после.