Game of hearts

Он ловит их совершенно случайно. Робб целует сестру, прижимая к стене возле огромного, до пола окна. Солнце преломляется через стекло, путаясь в ее волосах цвета догорающего заката и перезревшей листвы. Робб запускает руки в тяжелые пряди. Робб губами по горлу скользит, целуя тонкую, белоснежную, почти прозрачную кожу. Санса стонет, подаваясь к нему, бесстыдно вжимаясь бедрами в пах. Так чертовски не похожа на утонченную леди. У него холодок ползет вдоль хребта, как будто кто-то дышит за шиворот замерзающим пламенем. Синим, как глаза Сансы Старк. Джон руки роняет и чувствует себя беспомощным идиотом. "Бастард. Ты – всего лишь бастард. Ты – никто!" Джон спотыкается и дергает дверь на себя, но ту почему-то заклинило в створках. – Джон! Джон, да постой же ты, не беги! – голос старшего брата по коже стелется лаской, и он выжимает из себя, точно ржавым гвоздем скрипит по стеклу: – Я... помешал. Извини...те. – Останься. Пальцы мягко, но твердо овивают запястье, как крепким шелковым шнуром. Другой рукой не отпускает сестру и тянет Джона к ним ближе, принимая в уже тройные объятия. – Джонни. Мой Джон... – губами – в губы, до боли, до хрипа, до стона. Отчаянно, голодно. Жадно. Языком – по припухшим губам, собирая проступающие из трещинок капельки крови. Джон выдохнет, упираясь ладонями в плечи. Джон пробует его оттолкнуть, вот только зачем-то прижимается ближе, пробираясь языком меж его губ. Чувствуя острые ноготочки сестры на затылке. Отдающие лимоном и Роббом Старком губы, жмущиеся к виску. Где-то внизу громко хлопают двери, и громогласный голос леди Кейтилин Старк прокатывается по дому, как раскаты грома перед грозой где-то в заросших густым лесом предгорьях. Джон отталкивает сразу двоих, позорно сбегая к себе. Он убегает, слыша журчащий смех сестры за спиной. Тоненькой леди, поцелованной солнцем. Той самой, что всегда смотрела на брата-бастарда чуть свысока и пренебрежительно поджимала свои красивые губы. * – Ты дурилка, – поздним вечером Робб забирается к нему под одеяло без спроса. К лодыжкам ледяным прижимается горячими ступнями и руки под пижаму пихает. Джон дергается, но вроде как просто для вида. У него мысли от касаний брата плавятся, трансформируются и текут, как ручьи с засыпанных снегом вершин, нависающих над родовым замком дома Старков. Здесь, на Севере. Почти на краю мира. – Робб... Ты и Санса. Я знаю... Ее невероятная стать, ее волосы, струящиеся огненным водопадом. Ее волосы, как всполохи огня на фоне белой, матовой кожи. Густые ресницы над синью глубоких, часто таких насмешливых глаз. Высокие скулы, упругая грудь и талия, почти как иголка, он обхватил бы ее одной только рукой. Разве Робб имел шанс устоять? – Я люблю тебя, Джонни. – Забываешься, брат... – горько. Как будто за щеку натолкал пригоршню листьев мясистых. Так, что вяжет во рту, и слезятся глаза. – Я видел вас вместе. Я видел, как вам хорошо. "Видел, что мне там нет мест. Не было и не будет. Вы гармоничны, как скрипка с смычком. Вы – одно". – Я люблю ее тоже, – Робб губами прихватывает за ухо, во впадинку скользнет языком, и Джона тут же выгнет дугой. – Не заставляй меня выбирать, потому что я не сумею. Позволь нам быть счастливыми. Всем вместе... Молния за плотно закрытым окном раскалывает угольное небо на десятки осколков, как будто кто-то грохнул о мраморный пол блюдо из черного закаленного стекла. – Санса не... – Не надо домыслов, Джонни. Позволь сестре самой говорить за себя. Он его роняет на спину, раздвигая коленом ноги, и тянет измятую ткань полосатой пижамы долой. Вберет в рот плоский твердый сосок. Чуть куснет. Зашипит от ногтей, по спине полоснувших. Дверь беззвучно откроется, пропуская в комнату тонкую тень в прозрачной накидке. Тень скользнет на широкое ложе, где две фигуры сплелись в одну в изысканном танце древнейшего из безумий. – Тише, брат, это я... – она целует его, со спины обнимая. Впервые в жизни братом зовет. И накрывает двоих пылающим водопадом волос, что пахнут осенью и до корней пропитаны солнцем. Джона обжигает как кипятком. И позже он не может и даже не пытается различить, разобрать, где чьи руки и губы. Чей стон он с наслаждением пьет, и чье вдыхает дыхание. * Джон смотрит через окно, как бледное зимнее солнце поднимается из-за ледовых голубоватых вершин. Обхватывает себя руками. Так зябко. Так странно. Неправильно все от и до. Что будет, когда леди Кейтилин узнает о том, что ее дети творят вместе с ненавистным проклятым бастардом? Ребенком, прижитым на стороне достопочтенным лордом в первый год их счастливого брака. – Ты слишком громко думаешь, Джон, – Санса по паркету ступает осторожно, как дикая кошка. Нет, как волчица. Нагая. На ней – лишь на плечи наброшенный плед, что защищает от сквозняков, гуляющих по переходам поместья. – Это все не... – Т-ш-ш-ш-ш-ш... не говори этих слов. Разве нам было плохо сегодня? Нет. Было лучше, чем хорошо. Это было как смерть и как перерождение. Слишком... невыносимо прекрасно, чтобы быть чем-то большим, чем одноразовый всплеск. Вспышка. Помутнение рассудка. – Ты всегда не очень-то любила меня. – Ты просто смотрел не туда, любимый братишка, – и нет, ее поцелуй на вкус не имеет ничего общего с ехидством или насмешкой. Ее поцелуй помогает дышать. Санса невесомая, как пушинка, как птенчик. Санса послушно гнется в руках, обхватывает ладонями упрямую голову брата, чтобы вернуть поцелуй. Джон не думает, что сюда может войти кто угодно. Его мачеха или отец. Любой из десятков послушных слуг, беззвучных, как призраки, услужливых и прилежных. Он входит в упругое тело легко, лишь чуть приспустив с бедер легкие бриджи. Не дергается от горячего дыхания сзади на шее. И чуть выгибается, чтобы брату было удобней обнять. Ладонью скользнуть по плоскому животу вниз по темной дорожке. К месту, где два тела соединяются прочно в одно. – Совсем не могу спать без вас, – шепчет Робб, оставляя чуть выше плеча пунцовую метку.