Цветы кричат громче слов

Канеки знал, что навсегда забыть про Хиде не получится. Канеки знал, что не сможет перестать думать о том единственном луче света в его черно-белой жизни. Знал, но все равно покинул парня, ушел. Испарился, думая, что бесследно. Исчез, надеясь, что его не найдут, не вскроют старые шрамы. Но Канеки просчитался. Серьезно, опрометчиво. И понял это тогда, когда перед дверью своего временного убежища нашел записку. Записку с тремя словами, которая пахла им, которая была оставлена, бесспорно, им же. Сердце екнуло в груди, в душе мгновенно заметался всепоглощающий пожар. А уголки губ машинально потянулись вверх, окрашивая аккуратной дугой мимолетной улыбки вечно угрюмое, печальное, потерянное лицо. В тот момент Канеки понял, что недооценил Хиде. И слова «Наконец-то нашел тебя», написанные его красивым, несвойственным парню почерком, стали очередным тому подтверждением. Кен и думать не хотел о переезде. Так даже лучше. Канеки знал, что Хиде не придет, не заявится к нему, несмотря на безграничное желание поступить так опрометчиво, но вновь оказаться счастливым. Канеки хотел бы, чтобы Хиде совершил такую ошибку. Хотел вновь увидеть его, родного, бесценного, хотел снова пригласить его в свой дом, ходить босиком по деревянным половицам, кое-где скрипящим, в его футболке. Большой, мешковатой, но дорогой сердцу, пахнущей блондином. Кен хотел вновь таять в ней. Неважно, что это был его дом, который вовсе не дом, а, скорее, временное пристанище. Неважно, что это он по идее должен был одалживать Хиде свою одежду. Неважно, что, на самом-то деле, переодеваться в личные вещи друг друга не было необходимости. Канеки просто хотел как прежде, хотел Хиде здесь и сейчас, но знал, что этого не будет. В ближайшее время, по крайней мере, точно. Хидеёши ведь не глупый – он понимает, как хрупка хрустальная возможность изредка видеть Канеки, прячась за высокими кустами около его дома, как невесома временная свобода писать ему, зная, что он прочтет. Даже отвечать было необязательно. Хиде и этого было достаточно. По крайней мере, в ближайшее время. Так думал Канеки, пока в конце первой недели не обнаружил на своем пороге три желтые розы. Цветы пахли до головокружения приятно, и Кен поднял их с пола с небывалым чувством восхищения. Кто отправитель – парень понял сразу. Розы были яркими, как и сам Хиде, солнечными, как его улыбка. Канеки тогда смутил лишь желтый цвет, ведь обычно данные цветы предпочитают дарить в других оттенках: розовых, белых, красных… А тут желтые, да еще и от Хиде. Это было странно, неловко, но безмерно смущающе и приятно. Канеки улыбался искренне, когда ставил розы в вазу. Подозрения начали прокрадываться в голову к парню с седыми волосами, когда он в конце следующей недели получил букет желтых цинний и записку: «Прислушайся к ним». Циннии сияли, желтый цвет счастья и доброты резал глаза, а Канеки терзался догадками и предположениями, что же хотел рассказать ему Хиде. Как можно прислушаться к цветам? Как можно услышать их невесомо-легкий шепот, едва различимый сквозь шорох нежных лепестков? Кен и не заметил, как проблемы мира гулей опять отошли на второй план, а все мысли – осознанные и неосознанные, вольные и невольные – теперь занимал один озорной блондин, чья забота и таинственность пленяли. На помощь пришел Цукияма, оказавшийся хорошим знатоком прекрасного мира флоры. Он-то и рассказал Канеки о понятии «язык цветов». А после… Канеки вновь стал до безобразия мрачным. На бледном лице перестала сиять улыбка, и у цветов в расписной вазе из красочного фарфора будто забрали весь свет. Кен понял, что они пытались сказать ему, что пытался донести до него Хиде своими двусмысленными подарками. Канеки узнал, что три розы – это выражение чистой и глубокой любви; узнал, что их желтый цвет – это тихое признание: «Я скучаю по тебе». Кен обреченно выдохнул тогда, когда следом открылся и секрет цинний такого же цвета – они передавали ежедневные воспоминания. Канеки понял, что означает их разлука для Хиде. Канеки понял, что Нагачика вовсе не находится в приятном цветочном дурмане, а с каждой минутой все болезненней растворяется в нем. И после осознания этого острые шипы единовременно вонзились в сердце Канеки, заставив кашлять ярко-красной кровью и задыхаться. На смену бледно-желтым вестникам душевных страданий на пороге пристанища Кена на следующей неделе были оставлены сорванные небольшой охапкой маленькие белые цветы. Бутонов было много, и их полевой запах чистоты и свежести заставил Канеки вздрогнуть. Белизна последнее время пугала больше черной темноты, и образ невинности заставлял мурашки бегать по коже. Канеки сделал вид, что не заметил резкого желания обагрить идеально-белые цветы кровью. Узнав, что перевязанный нежно-розовой лентой букет, также украшающий его серую комнату в четырех стенах, называется «калиной», Кен почему-то смутился. Он был уверен, что есть такие ягоды, но о существовании ангельски-белоснежных цветов не имел ни малейшего понятия. Канеки безудержно захотел поблагодарить Хиде за расширение своего кругозора, и он поблагодарил бы, если бы не боялся встречи с ним. И букет в застывшей воде вазы истошно кричал: «Не покидай меня! Если ты уйдешь, мое сердце разорвется!», но пока разрывалось лишь сердце Кена – потерявшегося в мирах парня с седыми волосами. Он хотел быть с Хиде больше, чем кто-либо; он хотел отгородить его от опасностей сильнее, чем кто-либо. И неустанно приносил себя в жертву обстоятельствам, наблюдая, как вянет калина, передавшая все неуправляемые эмоции, болезненную привязанность и зависимость ее отправителя. Канеки вспомнил, каким разносторонним был и оставался Хиде, когда поднял с порога маленькую вазочку с анютиными глазками. Спокойные лиловые лепестки, взрывные красные, солнечные желтые, понимающие голубые, не отпускающие белые… И каждый из них неустанно повторял: «Я скучаю», каждый из них смотрел в душу так пристально, что Кен уставал даже от мимолетного взгляда на этот букет. Маленькие цветы, которые несли в себе огромный смысл, которые стали необъятно значимыми для Канеки, для Хиде… Кен думал, что Нагачика наверняка измученно улыбался, когда собирал этот букет. Потому что именно он по какой-то непонятной причине заполнял всю комнату сковывающим ароматом, гипнотизирующим, будто на повторе твердящим, желая, чтобы ему непременно внемли: «Скучаю, скучаю, скучаю…». И Канеки тоже скучал невыносимо, и пьянел от запаха тоскливого безумия. На смену сомнениям яркий аромат свежести принес букет лаванды ровно через неделю. Кен удивился даже тому, что Хиде продолжает преподносить ему подобные подарки, не дающие, не позволяющие его забыть. Впрочем, дивиться было тут нечему, на самом деле, это же Хиде. Поэтому Канеки слегка улыбнулся, когда провел ладонью по лепесткам ослепительно-фиолетового растения. Этот запах… Кену казалось, что он привык к нему, привык к цветам на подоконниках, привык к приятной неосязаемой неге, обволакивающей каждый сантиметр его тела. Лаванду обычно никто не дарит, есть ведь цветы гораздо красивее. Но Хиде особенный, и Канеки понимал, что блондин держится изо всех сил, быть может, последних даже. Поэтому, засыпая ночью, Канеки представил себе лучшего друга. Вдвоем с ним, где-то посередине ослепительного лавандового поля, из-за чего глаза стали слезиться. И Кен провалился в сон, как только то ли колосья лаванды, то ли сам Хиде прошептал ему на ухо: «Мне никто тебя не заменит, и я никогда тебя не забуду». Гамму трогательно-любовных оттенков продолжили цветки розовой камелии, став очередным пазлом в картине нестабильного эмоционального состояния кого-то до невозможности близкого, находившегося непозволительно далеко. Канеки перестал грустить, но и улыбаться попросту тоже перестал. Он заботился, как мог, о каждом лепестке в букете, о каждой капле холодной воды в вазе. Кен понимал, что тратит время впустую, понимал, что это глупо – слушать, что рассказывают ему цветы на своем неповторимом языке. Но также он чувствовал, что это переносит его ближе к Хиде. Хотя бы ментально, хотя бы мимолетно. И парень упивался этими мгновениями, наслаждался и искренне радовался каждому букету, подогревающему огонь жизни в его когда-то оледеневшей душе. Розовые камелии очень понравились Канеки. Он сразу догадался, что означают эти цветы, как только по лепестку одного из живописных бутонов скатилась кристальная капля, напомнив парню слезу. И на цветочное «Я тоскую по тебе» стало ответом тихое «Я тоже. До умопомрачения», слетевшее с губ Канеки дрожащим голосом. Эти цветочные послания в пустоту, казалось, не кончатся никогда. Но, если Кен действительно ощущал себя чуточку живей, получая их, то Хиде будто увядал, передавая Канеки части своей души вместе с букетами. Почему такие мысли витали в голове у парня с седыми волосами – он сам не знал, но они пугали, ведь с каждым новым разом проявлялись в подсознании все четче. Кен правда боялся, что каждый новый раз окажется самым последним. И пока дрожащие руки ухаживали за миниатюрным букетом, пастельные краски фиалок успокаивали. Голубые, лиловые… Вперемешку с уютно-притягательным запахом цветы завораживали, и казавшееся застывшим человеческое сердце Канеки пробило удар. Он еще способен видеть и чувствовать прекрасное. И… ему так резко захотелось прикоснуться к Хиде. Фиалки передали, что он постоянно и беспрерывно думает лишь о нем одном, и Кен просто не мог чувствовать себя счастливей и печальней одновременно. Канеки окончательно сдался натиску ухаживаний с тайными, щемящими в сердце посланиями после букета гортензии. Сиреневые, нежно-розовые и белые цветы отражались в затуманенном блеске глаз и казались невероятными, неземными. Кен не представлял даже, что будет подолгу смотреть на пленительный букет с мягкими и невесомыми лепестками, с ароматом, сильнее и слаще любого парфюма. Канеки не верил, что такие ласковые цветы могут рассказывать о разрушающей тоске по дорогому человеку. И, прочитав послание этого букета, Кен понял, что правильно делал – не верил. «Вспомни обо мне, прошу». Слезы сами собой потекли из глаз, и плечи задрожали… А после тело содрогнулось в рыданиях. Канеки не выдержал, он не смог смириться с прочитанным, не смог вынести слишком затянувшейся разлуки с тем, кто был прекраснее всех цветов на Земле, кто был ценнее любого букета, пусть даже собранного самым искусным знатоком природы. Просто Хиде – это… Парень, который заставлял плакать. И Кен надеялся, что слезами искупит свои проступки, что непременно заставит Хиде вновь искренне улыбаться, не измученно, а по-настоящему счастливо. И с этой мыслью Канеки пришел в цветочный магазин, сжимая в руках бумажку с названием нужных цветов и с расшифровкой их тайного значения.

***

На следующее утро, когда Хиде открыл дверь своего дома, чтобы по обыкновению пойти в университет, на улице пахло цветами. Нагачика, посмотрев себе под ноги, не смог сделать и шагу дальше. Дыхание перехватило, и сердце предательски забилось шумно, быстрее обычного отбивая влюбленный ритм в груди. На пороге лежал белый лист бумаги, а на ней – букет свежих незабудок*, нежно-голубых, головокружительно пахнущих. Руки блондина дрожали, но он, все еще не веря, поднял цветы, прижал к сердцу и полной грудью вдохнул этот неповторимый запах. Канеки… Он тоже с недавних пор пахнет цветами, или, быть может, это просто цветы пахнут им. Хиде моментально вспомнил все прочитанные статьи про незабудки, и в уголках его глаз блеснули светлыми кристаллами слезы. Он больше не мог терпеть, больше не мог просто скучать и посылать каждую неделю букеты, которые приносили еще больше страданий, несмотря на свое предназначение радовать людей. Хиде сделал глубокий вдох и запрокинул голову назад, устремив взгляд ввысь и щурясь из-за солнца. Даже небо проигрывало в голубизне незабудкам в его руках, и это не могло не вызвать улыбку. Парень, забыв про университет, про некогда пожиравшее всю его душу состояние ужасающего упадка, побежал вперед, крепко держа букет в руках, все так же прижимая его к груди. Хиде боролся с ветром, бьющим в лицо, боролся со счастьем вперемешку с толикой грусти из-за длительного расставания. Он бежал к Канеки, бежал изо всех последних сил, потому что знал, что сейчас он непременно должен увидеть его, наконец-то набраться смелости и, улыбаясь широко-широко, произнести заветное: «Я тоже люблю».