Не поворачивай ключик

- Это ужасно! – С порога закричала старшая, кидаясь Ивану на шею, словно в единый миг забыв о разногласиях, что почти поставили их с братом по разные стороны баррикад. Иван крепко обнял сестренку, гримасничая от непропадающей головной боли, и все силился улыбнуться. Не получалось – боль не давала, упрямо появляясь в глазах все время, пока Иван силился искривить свои губы должным образом. - Сколько у нас времени? –Спросила Украина, не глядя ни на кого конкретно. - Дня два, не больше, - тихо сказал Россия, присаживаясь на диван аккуратно, медленно, бочком, чтобы не всколыхнуть чуть улегшуюся было боль. - Кто-нибудь хочет картошечки? – Донеслось из кухни вместе с ароматом жаренной с лучком картофельной нарезки. - Оль, ты устала с дороги, иди поешь. Гил, ты тоже вроде голодный – пальцы ж дрожат. - Это я не знаю, что делать, - глухо прокомментировал Калининград, стараясь унять и впрямь подрагивающие пальцы, но поплелся на кухню, влекомый сладким запахом. - Ванюша, братик, тебе не предлагаю, знаю, что голова болит – не будешь. - Не смогу, - вяло поправил Иван. – Ты знаешь, как я обожаю твою стряпню, сестенка. - И меня, братик? - Полный отчаянной надежды тихий голос, почти шепот. - И тебя, Наташенька, что за вопрос. – Иван сжал зубы и закинул еще одну ношпу в рот. Откинул голову назад, прижал трясущиеся руки к лицу, с силой надавил на глаза, произнес из-под ладоней глухо, едва различимо. – И тебя, Оленька, и тебя, Калининград. - Как будто мне приятно, когда меня так называют, - каким-то чудом расслышал Гилберт, и его голос недовольно донесся уже с кухни под аппетитное чавкание. – Оль, иди поешь, вкусно очень. - Я знаю, - мягко сказала украинка и присела поближе к Ивану, аккуратно, бережно кладя руку поверх его ладоней. Рука была теплой и родной, впрочем, как и всегда. Русский отнял руки от лица и позволил сестренке накрыть его лоб своей мягкой ладонью, которая всегда успокаивала его в детстве своей нежной надежностью. – Но я не голодна, спасибо. Что делать будем? Мы ведь не можем просто позволить ему… - А у нас есть выход? – Иван сильнее зажмурился, будто силился придавить то, что могло появиться внутри его глаз. Голос низко завибрировал, полный не то гнева, не то отчаяния. – Я устал, вы понимаете – устал! Это не вам приходится терпеть его, не вам приходится на себе ощущать его попытки… Не вам! Я слышу его в своей голове, и он недоволен. Он хочет на свободу, и я не смогу его сдержать. Больше не смогу. – Пальцы Ивана сильно вдавились в ладони, хрустнули косточки. Украина положила свободную руку на иванову шею, поверх шарфа не то предостерегающим, не то оберегающим жестом. Гилберт протопал до другого дивана, все еще хрумкая. - Кто-нибудь объяснит мне, что вообще происходит? Что это такое творится с Иваном? С чего его так колбасит? - Это все Александр, - произнесла появившаяся из кухни Беларусь, держа в руках графин с холодной водой. Подошла ближе, поставила на тумбу. – Наш брат. Безумный брат. - Ага. – Медленно кивнул Гилберт, делая умное лицо, шумно сглатывая очередную порцию. – Мне это о многом сказало. - Остальное ты узнаешь сам, Калининград. – Россия снова забился в чем-то, похожем на конвульсии, и Наташа тут же метнулась к нему, зажимая лицо в своих руках, а Оля держала руки русского подальше от шарфа. Приступ прошел, лицо русского покраснело и покрылось испариной, а пальцы несколько раз судорожно сжались и разжались, и расслабились. Россия снова пристроил голову на спинке дивана, шумно неровно дыша. Гил пялил непонимающие глаза на странную семейку и молча дожевывал свой обед, надеясь, что комментариев от него не потребуют. - И давно это с ним? – Все-таки спросил он, стараясь произнести эту фразу самым обыденным тоном. - Давно, - в унисон ответили обе сестры. Иван промычал что-то, видимо означавшее согласие. - Но если он так мучается, почему бы просто не снять этот шарф, и все? – Спросил Гил, поднимая брови в недоумении. - Шарф нельзя снимать, - раздельно, по словам произнес Иван, наконец разлепляя губы и чуть меняя позу. - Ты и моешься в нем? – Не удержался Гил. Беларусь укоризненно посмотрела на него, а Украина прошипела «не смешно» и снова вернула все свое внимание брату. - Может, он прав, и шарф в самом деле лучше снять сейчас? Все равно ведь прорвется? – С явной, яркой надеждой в голосе спросил Иван, с силой сжимая зубы, благополучно пропуская вопрос Калининграда мимо ушей. - Терпи, Ваня, терпи, - ласково просила его украинка, поглаживая по волосам и внимательно следила за пальцами русского. - Телефон! – Неожиданно вскрикнул Гилберт и понесся снимать трубку, недоумевая, насколько можно быть занятым, чтобы не услышать этот треклятый писклявый звон. Сердце у него отчего-то часто забилось, а пальцы похолодели, но прусс не придал этому особого значения, быстро снял трубку, приложил к уху заученным до автоматизма движением, зажал плечом по старой привычке. - Алло? Да, Калининград на проводе, да, я слушаю… Что? – На ошарашенно-возмущенный тон его голоса две головы повернулись разом, третья, иванова, сделала движение повернуться, но лишь чуть качнулась в нужную сторону. – Понял. Да. Хорошо. Да. Прусс повесил трубку и с камнем застывшим выражением на лице прошествовал к дивану на негнущихся ногах. Губы его дрожали, а глаза смотрели прямо перед собой – пустые, стеклянные. Он упал на диван, как подкошенный, зубы его шумно стучали, а в широко распахнутые глаза страшно было заглянуть. - Гил… - Начала Беларусь, обеспокоенно заглядывая в лицо Калининграда, избегая его глаз. Тот кивнул, словно давал знать, что помнит, что Гил - это он, задрожал всем телом, руками пытаясь удержать дрожащую нижнюю челюсть. - Ношпу, - кое-как произнесли его губы. – И холодную воду. - Сказал он через силу, укрывая лицо в ладонях, сдавленно кивая чему-то внутри себя. Наташа переглянулась с Олей, взглянула на Ивана, который с силой сжимал губы, глухо мыча, и не открывал глаз, и побежала в спальню за новой упаковкой панацеи.