Мы держались вместе

Твой запах одурманил меня полностью, потому что я уже растягиваю тебя. Прекрасно. Изгибы. Стоны. Капельки пота на твоём лице. И прошло очень много времени с нашего знакомства, но нашу телесную близость можно посчитать по пальцам. И, знаешь что, мне это нравится. Нравится, да. Я не тот, кто будет каждую неделю просить о сексе. Меня он, в принципе, не интересует. Но меня интересует то, как мы падаем с тобой в поток, когда вот так сильно соскучились друг по другу, как сейчас. Наверное, тогда больше осознания приходит. Особенно — ребёнок. И хоть мы не разговаривали на эту тему, но я же вижу твой взгляд, когда мы гуляем. Твои уста расплываются в тёплой улыбке, когда ты видишь маленького в колясочке, или пару с гуляющим ребёночком. Наш малыш будет неловко шагать по первому снегу, улыбаясь. А мы, тихо нашёптывая друг другу сладостные вещи, будем наблюдать за нашим альфочкой, или омежечкой. А представляешь, сколько фотографий мы сделаем?! Я был счастлив. / — И что ты сделал, м? — Что я сделал? — Ты не видишь, Никит? — Я-то нет! — Животик… — И что, тебе не нравится? — Это мне-то нравится! Только ты… Снова за своё. Мой маленький — беременный. Он хотел, он мечтал, я хотел, я мечтал. У нас вышло. Наше чудо теперь там, внутри, под сердцем ещё одного чудесного, светловолосого чуда с переливающимися на солнце глазами. То лимонный, то какой-то другой… Тёмка был вообще необычным омегой. Самым необычным. Он — другой. Знаете, словно не из мира сего. Вот такое складывается впечатление. Мы расписаны. Неофициально. Всего лишь в кругу наших близких — любимые родители и парочка общих знакомых, всегда помогавшие, поддерживающие и вообще, просто те люди, которые на протяжении долгих лет следуют за нами, отмечая все домашние праздники. Да, парочка. Тоже пара — омега и альфа. Милый омеженька и строгий, добрый альфа. А ещё — бета. Наш чудесный француз — Франсис. Мы общаемся, хоть лишь вербально, не ощущая никакой тактильности, но пока мы счастливы, пока не боимся. А мой Тёмка — чудо. То чудо, которое, забеременев, стало капризничать. Мне нравятся эти капризы — они не утомительны, и я всегда доволен, когда моё чудо вот так вот сипит у меня под боком, как сейчас. Тёмка любил ноги как-то так задирать, что колени лба касаются! Нет, серьёзно! Можете себе это представить?! В общем-то, веду лишь к тому, что моему мальчику животик мешает. Шестой месяц. Тепло улыбаюсь. Прямо сейчас. Также заметил, что аромат стал утончённее — молочные нотки и его земляника. С ума сводит порой, только я не смею. Не касаюсь. Лишь приобнимаю, но стараюсь и этого не делать. Тёмка в комплексах. «Толстый я, толстый! Никит, да там вон какие омеги! ..» Он боится. Снова. Его боязнь часто злит. Ведь я тоже человек, в конце концов! Я люблю моего Тёмку так, как никого! В общем-то, я не умею порой эту любовь выражать… Вот в чём моя проблема в сущности. // — М, чудный аромат, маленький, — тихо шепчу, положив ладони на выпуклый, аккуратный животик. Губы тянутся к шее. А я и целую. А маленький своими хрупкими ладошками облокачивается о столешницу, сжимая, откидывая голову и в немом блаженстве приоткрывая рот. Надключичная ямочка… Мой кулончик всегда чудесно смотрится именно в области надключичной ямки. Изредка, кулон как бы «проваливается», а Тёмка тем временем выглядит слишком невинно, слишком нежно. Поцелуями опускаюсь до самого животика, становлюсь на колени, разговариваю. А почему нет? Каждый вечер мы читаем малышу, слушаем расслабляющую музыку. Мы с Тёмкой уверены, что ребёночек всё понимает. Хрупкая, милая ладошка перебирает прядки моих волос, а самая обворожительная улыбка тронула уста. Выцеловываю. Снова поднимаюсь, скрывая животик в тёплом, большом свитере. — Никит… — М, Тём? — Пирог… Лимонный… И я… — Что? — Хочу… Он жмётся в уголочек. Всегда так, когда напуган. Держится за животик. — Тём, не волнуйся, нельзя. — Тебя… — Тёмочка, нельзя. — Можно! Можно! Да почему ты так, а?! Я люблю тебя, мой Пряный альфа. Я с ума схожу от твоих касаний, от твоих ласк, от твоих мыслей, от тебя самого; и, милый мой, спасибо за осторожность, чтобы я без тебя делал, — на глазах виднелись слёзы, —, но я так хочу тебя, знаешь, вот так, чтобы… Амф… — Тём, четыре месяца… — Послушай, я консультировался с нашим врачом, я объяснил суть проблемы, он разрешил. Аккуратно и нежно, ласково и… по-твоему. Тёмка любовно смотрел мне в глаза, сжимая, верно, холодные кулачки. Так сказать, это ненормальное желание берёт и меня… Не «дикое», а «осторожное». Но он даже консультировался… Волнительно, что уж, только вот… — Милый, ты уверен? — В тебе — абсолютно. Беру Тёмку за руку, бережно притягивая к груди. Он дрожит, боится. Припоминаю наши тёплые объятия за университетом… Лишь бы никто не заметил, лишь бы никто не узнал. Сейчас ничего не меняется: Тёмочка словно идёт на смертельное поприще. Я люблю эту нежность, осторожность, ласку. Ему тяжело, поэтому пока мы стоим. Перед зеркалом. Большим, огромным зеркалом. Омега мой расстёгивает рубашку, пытаясь побороть дрожь, но не получается и маленький тихо «цокает». Тепло улыбаюсь. Я терпеливо жду, лишь осторожно, даже мимолётно касаясь животика Тёмки. Мурашки. Покончено с моей чёрной рубашкой, но Тёмка всё равно кладёт вещь осторожно и подальше. Разворачиваю омегу к зеркалу. Опускает взор. Касаюсь подбородка, смотрит. Медленно стягиваю свитер. Медленно, так ещё ж нужно очень безболезненно, так сказать. Тёмка вздрагивает, снова, и покрывается багряным румянцем. Именно багряным. Осенний, пунцовый Тёмочка. Вновь целую шею, бережно посасывая собственную метку, прикусил, судорожный выдох. Ладони блуждают по телу и, хочу заметить, Вы уж простите, но аккуратненький член Тёмки так забавно упирается в животик. Вот услышал бы меня мой омеженька… Тёмка шумно сглатывает слюну, а я уже укладываю моего маленького, нетерпеливого мальчика на постель. Когда всё это произошло? Сколько длилось? Я не знаю? Только я не на шутку стал волноваться за жизнь нашего ну совсем маленького члена семьи. /// — К врачу. — Никита… Я был… Пока ты был на работе, врач сам пригласил меня, я попросил сделать УЗИ и, милый, маленький стал лишь больше пинаться, но признак хороший — развивается. — Не зря я читал ему Достоевского! Тёмка счастливо улыбается. Это невероятно. Видеть его улыбку. Такую искреннюю, такую мной обожаемую. /\/\/\ Ну вот… Уже совсем плохо. Я даже не ожидал, что это вот так тяжело. И Тёмке тяжелее, но мне — тоже. Очень тяжело, потому что я волнуюсь. Волнуюсь. Я сжимаю его ладошку в палате, когда малыш больно толкается. Маленький хочет на свободу. По твоим щекам льются слёзы, а моё сердце сходит с ума от боли и отчаяния. Я целую твоё лицо, изредка — губы. Когда тебе легче, тогда — губы. Ты и сам, вроде, не против. Ты даже просишь этого. Поддержка. Ты хватаешься за меня, словно за спасательный круг, а я рядом. Я не ухожу. Медсёстры-беты обтирают твоё тельце прохладным полотенцем, а ты тяжело выстанываешь, потому что маленький толкается больно. Очень больно. У меня со лба капельками по коже скользит пот. Облизываю пересохшие губы. Раз сто. Сто раз. — Любовь моя… Тихо шепчу, а ты вымученно улыбаешься. Прекрасный. Прекрасный мой. Уже завтра девятый месяц. Скоро родится. И ты будешь свободен. И маленький — тоже. И мы будем счастливы. /// День родов. Я мирно спал, пока не услышал, как ты начал кричать, хотя пытался сдержаться, потому что ты не хотел, чтобы ребёнок родился в крике. Ты терпишь. Успокаиваешься. Я вскакиваю, словно ненормальный, с больничной койки, подбегая. Немедленно зову врача. Ты быстро хватаешь воздух ртом. Ты даже встал. Ибо сидя — удобнее, как ты сказал. Но, всё же, без сил падаешь на постель, оглаживая живот. Я держу тебя за руку, пока тебя не забирают и не подключают к аппаратам, а потом — мне нельзя. Меня не пустили. Я стою около операционной. Тишина. Хочу услышать плач ребёночка. Тяжело дышу. Меня успокаивают. Я уже в слёзы. Пока не слышу, как наш малыш плачет. Я расплываюсь в улыбке и думаю, что… жаль, что ты под наркозом, любовь моя. Но я, скользя спиной по стене, усаживаюсь на пол, умиротворённо выдыхая и засыпая. «Я люблю тебя, Тёмка. Мы пережили один из главных этапов…» /// Я проснулся к четырём утра и мне показали малыша. Чёрт возьми, альфочка. Альфа. Я счастлив. Ребёночка уложили в специальную постельку и даже поселили со мной в палате. Тебя тоже привезли. Чуть позже. Ты в норме. Я счастлив и на коленях стою перед врачом. Потому что он помог. Меня поднимают и я иду в нашу палату. Хочу «разорваться», но подхожу сначала к тебе. Ты спокоен. Вижу по впадинкам на лбу. Ты спокоен. Я целую твоё лицо, сжимая ладошку, а затем иду к малышу и придвигаю постельку и фактически его самого ближе к нам, закрыв все окна и двери, чтоб без сквозняков!!! Ты же знаешь меня. Маленький такой тёпленький, глазки сомкнуты, а губы иногда шевелятся. Я дотрагиваюсь до ладошки. Маленькой-маленькой, даже слишком, и та сразу сжимается, обхватив мой палец. Я, чёрт возьми, плачу. Плачу, Тёмка. Я склоняюсь над маленьким, целуя в щёку. Любуюсь тем всё утро. Переплетаю пальцы с тобой, ласково касаясь губ. «Милый, ты потрясающий.» ///// Я вспоминаю, как мы ходили по магазинам, Тёмка. Ты трепетно выбирал постельку для маленького. Ты чувствовал пиночки прям в магазине. Ты тихо всхлипывал, но держался стойко, проверяя уже и функциональность коляски. Ты счастлив. Я счастлив. И я не хочу, чтобы этот момент кончался. Нас ждут приключения своего рода? Конечно, безусловно. А помнишь, как я целовал твой животик на виду у всех? А что? Просто приподнял тесную майку и зацеловал. Ты даже сказал, что тебе стало легче. Ты сильный. Мой сильный омеженька. Ты пахнешь ещё вкуснее. Всё равно буду подчёркивать этот факт. Сладостный мальчик. Правда. И тебе скоро 30. Совсем скоро. Мне — 31. Удивительно, как быстро летит время. Ты совсем осознанно делаешь первые шаги в палате. Держишься за меня. Тебе больно. Снова больно. Операция. Швы. Ты судорожно выдыхаешь. Целую твой лоб. — Всё будет хорошо. И ты маленького не видел. Не-а. Ты был возмущён, но врачи делают всё правильно, чтобы обеспечить безопасность. В том плане, что множество укольчиков. Я сделаю много фотографий. Сейчас снимаю видео о том, как ты кушаешь. Теперь всё буду снимать на камеру. «Тёмочка!» Ты поперхнулся. Я испугался. Ты рассмеялся. «Вообще не смешно. Итак, дорогой омеженька, — сажусь рядом и снимаю нас, — мы справились». Игнорируешь. Дуюсь. «Я хотел сказать, что ты потрясающий, Солнышко». Целуемся на камеру. Не ожидал, но счастлив. Ты всё ещё хочешь приключений. Конечно, а кто их не хочет? Малыша приносят тогда, когда мы сели обедать. Ты ждал. Ты улыбаешься. Берёшь на руки. Я закрываю глаза и снимаю всё равно. — Он такой маленький, ай-й, я боюсь. Он так на тебя похож. Глазки твои. Рассматриваем малыша, снова целуя друг друга в губы. Ты уже влился в атмосферу, нянча ребёнка. Наверное, у вас — омег — всё равно какой-то инстинкт. Я боюсь. Снимаю вас. Ты не перестаёшь улыбаться. Укладываешь малыша на свою постель и разворачиваешь от всех пелёнок. Правильно. Так надо. А то совсем уж укутан… Снова укутываешь малыша. Надо, но ненадолго. Снимаю. Откладываю камеру. Подхожу к вам. Обнимаю, рассматривая малыша. Он у нас спокойный. — В тебя с таким спокойствием, но ногами дергает так же, как и у тебя в животе. Ему нормально. Он плавает. Усмехаюсь от того, что сказал. Ребёнок заплакал. Ты улыбаешься и, укутав и ноги, берёшь на руки. Успокаивается. Касаешься губами лобика. Дуюсь. Тоже так хочу. Усмехаюсь. — Я люблю тебя. Шепчу на ухо, целуя эрогенную зону. Засасывая. Отстраняюсь, видя, как твои руки дрожат. Сейчас нельзя. Я потерял счёт времени. /// Маленький рядом. Ты плакал, улыбался, обнимал малыша, облегчённо выдыхая и неоднократно понимая, сколько трудностей ждёт впереди, как и я. Кажется, нас эти мысли всё равно ободряли. А затем пришли гости — друзья, родители. Ты улыбался, чему я был счастлив. Сейчас ты уже повеселел. Малыш, хоть и капризничал, но в обществе других людей вёл себя скромно, что нас всегда поражало. Ты часто прижимался ко мне, демонстративно целуя мои губы, отчего уже смущался я. Я тоже был преисполнен наглости, поэтому, когда малыша забирали, был готов сойти с ума от твоего запаха и тихих стонов. Я просто касался твоих эрогенных зон, но ты всё равно до сих пор был весь чувствителен. Мне нравилось. Но мы не смели перейти черту. И у нас множество фотографий. Множеств¬о воспоминаний. У нас невероятная жизнь. И как бы сложно не было, мы держались вместе, ни за что не смея отпустить друг друга.