Кленовые листья

      «Октябрь выдался холодным, даже чересчур», – Джеймс поправляет воротник куртки и вытряхивает из-под него ярко расцвеченный листок, подхватывая его пальцами. Кленовый, такой правильно желтый, с едва заметными багровыми прожилками, словно кто-то брызнул на него кровью. Стиву бы понравилось, Стиви ведь любит осень. И клены любит, Джеймс помнит это лучше, чем свое любимое телешоу. Барнс улыбается и сует листок в карман, бережно поглаживая его, словно что-то очень дорогое. Ему безумно хочется вывести Стива на улицу, погулять в парке, смеясь с неловкой малышни и суетящихся мамашек с огромными колясками и кучей пакетов с игрушками для ненаглядных чад. Но ветер слишком сильный, а Стив едва оправился от пневмонии. И Джеймс просто ускоряет шаг, чтобы не заставлять ждать – «Своего парня», - Джеймс довольно напоминает себе, огибая огромную лужу.       Погода, несмотря на безоблачное небо и некое подобие солнца, весьма ветреная, и волосы безбожно лезут в глаза и рот, а убрать не хватает рук – обе заняты пакетами. Джеймс останавливается и перехватывает их резинкой с запястья, чуть запрокидывая голову. Он видит, как в окне их со Стивом квартиры колыхаются шторы и смеется – Стиви такой нетерпеливый. Не было и дня, чтобы тот не выглядывал его в окно, весь перемазанный краской или взъерошенный ото сна. Джеймс поднимает свою ношу, широко улыбаясь, и едва не несется к дому, мечтая поскорее согреться в объятиях своего любимого.       Джеймс переступает порог тихо, прислушиваясь к шумному дыханию в гостиной, и ставит пакеты на пол. Это похоже на игру: Стив никогда не выходит его встречать, изображая чрезмерную занятость или крепкий сон, а Джеймс никогда не заговаривает с ним до того, как зайдет в комнату, пахнущую краской и осенним воздухом из раскрытого окна. Но Барнс знает, что на самом деле его уже давно ждут, и неслучайно на столе дымится чашка ароматного чая и знатный кусок пирога, и газета раскрыта на столе на его любимом разделе. И он, сдерживая счастливый смешок, заходит в комнату, наконец-то, выдыхая: «Я дома, Стиви, наконец-то, я дома».       Стив резво поднимается с пола, где лежит альбом с его набросками и огромная куча огрызков, которые и на карандаши-то уже не похожи. Барнс видит себя почти на каждом листе, когда Стив закрывает альбом и неловко переступает с ноги на ногу. Он поправляет съехавшую с одного плеча футболку и крепко прижимается щекой к жесткой и немного влажной ткани куртки, вдыхая густой аромат осеннего воздуха. «Я скучал», - Стив шепчет почти неслышно, но Джеймс всегда знает, что Стиви хочет сказать. Он прижимается губами к бледному виску, чувствуя биение пульса под тонкой, практически светящейся кожей. И с губ срывается: «Я торопился, как только мог, малыш».       Стив практически не замолкает, торопясь рассказать обо всем, что он увидел, услышал или прочел. «Я видел тебя в новостях, Бак, - он улыбается и добавляет: - Я горжусь, что ты Капитан Америка, хотя твой костюм очень нелепый. Лучше бы я его тебе придумал». Джеймс хохочет, ероша мягкие, как у ребенка, волосы и думая, что без Стива он не стал таким. Без Стива он трус и слабак, и только Роджерс заставляет его быть сильным. Он ловит мягкие губы своими, чувствуя, как тонкие пальцы гладят его скулы и перебирают отросшие пряди. Он гладит его оголенную поясницу и ему кажется, что он плавится, растворяется в своей любви к Стиву, думая, что еще немного – и он утонет в ней, перестанет существовать как человек, превратившись в самое сильное и самое могущественное чувство.       Джеймс чуть заметно морщится, когда, устраиваясь удобнее, Стив задевает его острым локтем, и смеется, говоря, что все в порядке, просто Стиву стоит кушать побольше. Он не может оторваться от его синих, как небо на Стивовых картинах, глаз и смущенной улыбки и обнимает его так крепко, что тот сдавленно кряхтит, прося поумерить пыл. Барнс отпускает его и перехватывает узкую, практически девичью, ладонь, прижимая ее к своей щеке. «Я счастлив, что ты рядом», - он закрывает глаза и уголки губ дрожат, словно он не может решить – он улыбается или сдерживает слезы. Стив целует сомкнутые веки и кивает – да, я рядом, Баки, я всегда буду рядом. И Джеймс снова смыкает за его спиной руки, заключая его в плен своих объятий.       Джеймс осознает, что уснул, не сразу – лишь когда кто-то набрасывает на него плед и бережно поправляет его на плечах. Джеймс улыбается и шепчет счастливо, кутаясь в мягкую ткань: «Стив, я так замерз, пока тебя не было. Стиви, не уходи, тут с тобой будет гораздо теплее». Он слышит вздох и чувствует холод пальцев на оголившемся плече. В нос бьет сладковатый запах чужого парфюма – таким обычно пользуется Романова, когда приходит к ним в гости. «Стив куда-то отошел?» - он приоткрывает глаза, не переставая улыбаться. Но Наташа смотрит на него взглядом, полным сожаления и неподдельного сочувствия, и улыбка предательски медленно тает. «Джим, ты ведь знаешь, что Стива больше нет?»       «Да…» - губы дрожат, и Джеймс только сейчас понимает, что все это время сжимал в пальцах – так, что сразу и не разжать – выпачканную в краске футболку, так естественно пахнущую Стивом. Он прижимает ее к губам, будто скрывая свою слабость за ней, и качает головой, опровергая свои же слова: нет, нет, Таша, он здесь, он рядом, знаешь. Он просто отошел сделать чаю нам, как раньше, помнишь? Чай и пирог с вишней, все в лучших традициях.       «Он умер три года назад. От пневмонии, Джим, - продолжает Романова, накрывая его пальцы своими ладонями. – Ты ведь помнишь? Ты так злился, кричал, что уже не восемнадцатый век, что теперь почти все лечится». Джеймс оглядывается и вгрызается в тонкую ткань зубами – на полу сплошным слоем разложены листы с набросками, откуда смотрит он сам – счастливый, расстроенный, уставший, спящий – и он буквально видит, как перепачканные грифелем пальцы уверенно выводят каждую линию. Но от листов веет холодом и от пятится ближе к дивану, словно сбегая от них.       «Ты все время сидел около него, убеждая, что он поправится. И ведь казалось, что все так и будет. Ему стало немного лучше и он попросил принести кленовых листьев, потому что осень, а ему нельзя на улицу, - Наташа останавливается, пережидая очередную волну подступающих слез. – Ты вышел на полчаса, может, чуточку больше. А когда вернулся – дарить их было уже некому. Никто не знал, что он умрет так внезапно, Джим. В этом не было твоей вины, ты ведь знаешь».       Джеймс отупело смотрит то на свои руки, перепачканные краской, то на Романову, качая головой. Нет, нет, Наташа. Ты врешь, это ты все врешь, не мое больное сознание, слышишь? Он здесь, даже сейчас – он где-то здесь, я слышу его шаги. Перестань говорить такое, Таша, прошу, перестань такое говорить.       «Я знаю, Таша, не моя вина. Я знаю», - против его воли срывается с губ – и защита, она тоже падает. Джеймс даже не плачет – сил и слез уже нет, только крупная дрожь и словно песок в глазах. Романова обнимает его и укачивает, как три года назад, как год назад, как все время до этого, когда Джеймс забывал, разрешая искалеченному сознанию подсовывать то, что так хотелось видеть ему самому.       Он находит в кармане еще влажный листок, такой правильно желтый, и расчерченный кровавыми прожилками, словно ранами. Чуть примятый, но целый, непривычно яркий для темной квартиры. «Поставь его в вазу, Наташа. Стиву бы он понравился. Стиви ведь так любит осень».