CREEPY FEST: Сакура

      Сколько Тао себя помнит, у него всегда был Сехун. Потому что клан Одзаки веками стоял на охране клана Харука. С того дня, как белый, словно выпавший снег, молодой человек научился уверенно держать в руках оружие — поступил на службу к лорду в качестве личного охранника. Забавное было зрелище. Одиннадцатилетний Сехун, с достоинством шагающий по левую руку от молодого господина, старше Се на семь лет. А вокруг Цзытао, кроме ребёнка-самурая, взрослые, сильные опытные войны, среди которых мальчонка терялся.       Теперь же ребёнок, который по габаритам уступал собственной катане — красивый длинноволосый юноша. Высокий, бледный, долговязый, преданный и влюбленный. Его постоянный охранник, его пёс, его любовь и страсть. Присутствие молодого самурая считалось чем-то само собой разумеющимся, как для феодала, так и для прислуги в богатом доме Харука, жителей его владений и для членов семьи обоих отпрысков знаменитых кланов. Как и не новость ни для кого-то, что Хун если не сидит у ног своего господина, то лежит в его постели, извиваясь от удовольствия, благодаря смуглым горячим рукам любовника.       Это длится не год, не два и даже не три. Гораздо дольше. Но эти двое всегда вместе. Властный, иногда требовательный, иногда жестокий, иногда шумный Цзытао. Спокойный, рассудительный, надежный, тихий Сехун. За глаза младшего в шутку звали хвостиком (учитывая, что его фамилию можно перевести как хвост), в глаза Драконом Воды и Драконом Земли. Но сегодня Се стоит прямо перед своим разъярённым господином, виновато и с долей испуга вглядываясь в лицо срывающегося на крик старшего.       — Нет, ты с ума сошёл! Я просто не могу поверить! — Цзытао встает из-за стола, резко хлопнув по нему ладонью, — ты шутишь? Ты же шутишь? — Но Хун лишь отрицательно мотает головой. — Зачем тебе это, Сехун? Как ты вообще смеешь просить меня отпустить тебя? Что тебе делать в одиночку? Зачем уходить в отставку? Ты с ума сошёл? Ты слишком молод, чтобы быть без сёгуна!       Сехун вздыхает, прихватывая рукава тёмно-синего кимоно, подтягивает их двумя пальцами чуть повыше, чтобы не мешали. На взгляд даймэ получается невероятно сексуально. Так невинно, но волнующе младший обнажает длинные худые белоснежные запястья и начинает быстро показывать руками знаки. Ведь Се глухой. Но видит, чувствует и реагирует на всё лучше многих «полноценных».       — Мир меняется, мой господин. Япония открыла свои границы. Теперь ничего уже не будет как прежде. Революция и новые веяния распространяются с невероятной скоростью.       — Ха! Только не говори, что ты хочешь уйти, чтобы упасть в бесчестие, как все эти глупцы? Уедешь за границу, начнешь учить этот мерзкий английский? — По лицу Хуна видно, что господин попал в точку, и его задевает такая интонация. — Ты серьёзно? Господи! Ты по-японски не можешь нормально говорить! Какой английский? — зло глумится старший.       — Я могу научиться писать, буду изучать их культуру и… научные достижения. Сейчас как раз подходящий возраст, — показывает жестами младший, старясь скрыть обиду. Но с другой стороны, он понимает — для Тао так нетипично тыкать самураю в его недостатки. Даймэ на краю отчаяния.       — Подходящий? Ха! Молокосос! Ещё и четверть века не разменял! Твои родители согласны с тем, что ты хочешь втоптать вековые традиции семьи Одзаки в грязь и предать меня?       — Это не предательство, — качает головой Се, — и родители поддерживают меня. Мы ведь оба понимаем истинную причину ухода. Вы должны меня отпустить ради самого себя, — младший мнется, а потом добавляет через силу: — и вашей молодой жены.       — Не понимаю, что ты несёшь! Можешь говорить — говори! — рычит старший, подходя ближе. Се вздрагивает, как от пощечины. Ему трудно произносить слова. Ведь японский такой сложный, а сам себя со стороны парень не слышит. Но видит по смешкам, улыбкам, недоумению и издёвкам на лицах людей, что его язык ужасен, убог, уродлив и нелеп. Поэтому он почти никогда не прибегает к своим скудным навыкам владения речью. Хотя Тао никогда не смеётся над ним. Всегда внимательно слушает.       — Вы теперь женаты, — говорит Се, облизывая пересохшие губы, с трудом заставляя непослушный тяжёлый язык поворачиваться как нужно, — это подорвёт вашу репутацию. Если вы будете при жене держать меня рядом — станете посмешищем.       — Да наплевать мне! — резко обрывает его Тао, — плевать, что кто подумает!       — Ваша жена…       — Заткнись! Ты несёшь какую-то чушь. Впервые ты несёшь какую-то чушь, — обречённо вздыхает старший. Подходит ближе к младшему, обвивая тонкую талию руками, прижимается губами к губам. Сехун никогда не оттолкнет его, и поцелуй подарит Цзытао несколько минут тишины, может, переубедит самурая. Хун податливый, гибкий и обманчиво хрупкий в объятиях своего господина. С первого дня, когда эти двое впервые встретились, молодой подчиненный напомнил ему о Бонсай — удивительно красивых, миниатюрных деревьях с гибкими стволами. Вроде боярышника или Бугенвиллеи. Эти двое не первый год вместе, количество поцелуев, запечатанных на узких розовых губах не сосчитать, но страсть и любовь не угасают. Из года в год чувства приобретают новые оттенки, изменяются, то вспыхивают с невероятной силой, то просто тихо тлеют, подобно углям в камине, но никогда не прекращаются. Тао не может представить себе, что настанет день, когда он, проснувшись, поймёт, что Сехуна в его постели уже не будет никогда. Дикость какая-то. Сехун не может и не должен существовать без своего сёгуна. Что бы окружающие ни говорили, про свободу и новые нравы. Про запад и про Америку, про Европу и Китай. Здесь, в стране цветущей сакуры — другой мир.       Они так долго целуются, что губы начинают немного болеть. Поэтому Цзытао отстраняется первым, взяв узкие длинные ладони в свои руки. Се не сопротивляется.       — Куда ты собрался, дуралей? Твоя гордость и честь, разве они не рядом со мной?       — Если я останусь — пострадает ваша честь. Пожалуйста, отпустите меня.       Старший раздосадовано шипит, запуская пальцы в чёрные волосы младшего, а точнее сгребая длинную челку, поделенную на двое ровные части и обрамляющую лицо.       — Что за херня у тебя с волосами? Мне не нравится, как ты меняешься.       — Вы всё изменили первым, женившись, — качает головой Хун, не смея освободиться от хватки, — вы знали, что нельзя будет делать меня своим любовником, будучи женатым. Новое общество этого не потерпит. И вам придётся с ним считаться. Отпустите меня….       — Отпустите его, — раздается голос позади Се, заставляющий Тао вздрогнуть, — прошу вас, муж. Сделайте милость и мне, и себе, и Сехуну. Это единственное, о чём я попрошу в качества подарка на свадьбу. Ведь вы совсем забыли о нём, несмотря на то, что мы официально сочетаемся узами завтра. Так прошу вас — пусть вашим подарком станет свобода для этого самурая. К слову, Одзаки не пришёл на свадьбу. Но его никто и не ждал.       Поздно ночью под свет тихих ласковых звезд, совершая прогулку по саду, Тао непроизвольно шёл к старому японскому клёну, где он впервые поцеловал Сехуна, и где они встречались на протяжении множества ночей. Огромное раскидистое дерево было гордостью, символом его семьи. По преданиям, оно росло здесь со времен, когда члены клана Харука только покинули Киото и начали застройку этого участка, построив поблизости от пруда небольшой домик, который в последствии был разрушен до основания. По рассказам матери, здесь отец впервые поцеловал её (её, безродную китаянку) украдкой, когда двое были ещё даже не женаты, и пообещал пойти к родителям, умоляя их принять его выбор. Строгие старики потребовали от сына пойти на службу к императору, заработать столько денег и власти, чтобы никто из соседей не посмел смеяться над ним, когда мужчина поведёт представительницу ненавистного многим японцам народа под венец. Он выполнил родительскую волю. Китаянка приняла синтоизм, отказалась от всего, что связывало с родиной, и стала благочестивой женой. Тао гордился историей своих родителей, и первый поцелуй с Сехуном под этим же деревом считал особенным.       Этот клён был местом свадьбы всех отверженных.       Поэтому младший Харука знал, что найдёт своего возлюбленного там сегодня, в день, когда на глазах у других людей он дал разрешение женщине, которую даже не любит, звать его мужем.       Сехун действительно нашёлся под деревом. На радость и к великому облегчению Тао, на парне был красивое шёлковое черное кимоно и деревянные гэта, длинные чёрные волосы были небрежно собраны сползающей всё ниже черной лентой. Освященный тоскливым светом невероятно близкой луны, он был привычно тихим и обездвиженным.       Его истинный супруг.

***

      — Пожалуйста, не подходи к окну! — кричит Тао в глубине своей души, а в реальности — необычно холодной ночи в Японии в это время года, подходит к стоящему у окна Сехуну, убирает длинные чёрные блестящие волосы набок. Крепко обнимает узкую талию, пальцами медленно стягивает с одного плеча чёрную шёлковую ткань дорогого кимоно и прикладывается к обнажённому участку кожи губами. Младший судорожно вздыхает, запрокидывает голову и прикрывает трепещущими от предвкушения ресницами проникновенно-чёрные глаза.       — Господин, — с трудом произносит рождённый глухим самурай, — сегодня ваша первая брачная ночь. Вы должны быть с женой, — жестами показывает младший, закусывая от удовольствия губу, когда смуглые руки забираются под кимоно в районе живота, принимаясь ласкать жаждущее прикосновений тело.       — Но разве это не последняя ночь, после которой ты собрался меня покинуть? — говорит Тао, позволяя парню увидеть и прочесть эту фразу по губам. «Свадебный подарок». Хун сдаётся, позволяя своему даймэ снять с себя одежду.       В тёмную безлунную ночь, когда тёплый ветер бросает в распахнутое окно лепестки сакуры из сада, Тао в последний раз берёт младшего на ложе, что он должен был разделить с девушкой, которую ему сосватали родители. даймэ прижимается к спине своего любовника, обводит языком ушную раковину и плавно ведёт бедрами, медленными ритмичными фрикциями двигаясь внутри Се. Самурай прогибается в чужих объятиях, запрокидывает голову, чтобы поцеловать господина, в наслаждении прикрывает глаза и глубоко вздыхает, сжимая вошедший во всю длину член стенками сфинктера.        Необычно нежный и заботливый Цзытао мягко толкает любовника в плечо, укладывая на живот. Нависает сверху, невесомо касаясь губами темной макушки. Хун привычно ждет, когда старший накрутит его волосы на ладонь. Но этого не происходит. Молодожён, спускается поцелуями ниже, сантиметр за сантиметром покрывая бледную спину. Длинные смуглые пальцы гладят ягодицы, раскрасневшийся, влажный от смазки самого Тао сфинктер, горячее дыхание касается кожи, вызывая волну мурашек.       Для даймэ удовольствие просто ласкать своего истинного супруга, поэтому он не спешит сегодня. Встав на колени, придерживая член рукой, снова входит в растянутого младшего и начинает плавно двигаться. Се приподнимает бедра навстречу, стискивает подушку, утыкаясь в неё лицом, и тихо стонет.        Тао закидывает длинные ноги себе на плечи, целует щиколотки, сверху вниз смотря в чёрные глаза Сехуна. Впервые он видит его плачущим. Даже сейчас его самурай такой тихий, что от этого физически больно. Солёные тёплые крупные капли собираются в уголках глаз и стекают вниз по вискам, теряясь в чёрных, разметавшихся по постели волосах. Цзытао бы успокоил его, прижал бы крепче к сердцу, гладил по голове, как маленького, но что даймэ может сделать сейчас, если его лицо такое же мокрое от слез?       — Я ошибся, — тихо шепчет старший, вставая на локти в сантиметре от лица любимого. Хун молчит, хотя всё прекрасно понимает. Просто чуть склоняет голову на бок, нежно целуя. Тао умирает, срываясь на бешеный ритм, буквально втрахивая любовника в матрас. Младший откидывается на подушках и беспомощно открывает рот, задыхаясь от нахлынувшего яркого оргазма.       — Прости, — вздыхает Цзытао, пряча лицо в ладонях, когда расслабленный Се лежит на постели, прикрытый по пояс тонкой простынёй. Его глаза уже высохли. Тао же только пытается совладать с чувствами.       Старший запахивает халат и подходит к окну, замирая там на несколько минут. Сехун садится на постели, натягивая на себя нижнее белье и свободные широкие штаны с резинками на щиколотках, которые он сегодня надевал под кимоно. Длинные волосы красиво спускаются по бледной спине и струятся по атласу постели. Сёгун напряжённо вглядывается в темноту, пока не замечает в саду какие-то тени, едва заметно кивает и отходит к двери, поворачивая замок. Мужчина чувствует затылком непонимающий взгляд Хуна, но не двигается с места.       Наконец, услышав тихий стук, старший открывает двери, впускает в спальню троих мужчин. В глазах Се проскальзывает понимание. Как подобает настоящему самураю, первым делом младший бросается к своей катане, но Тао успевает первым, отшвырнув её в сторону, а Хун теряет драгоценные секунды для побега. Трое мужчин врываются в спальню, скрутив младшего, прижимают к кровати. Хун, не издав ни звука, вырывается, выкручивая собственные руки и ноги. Но давление со стороны бывших товарищей, что, как и он, были на службе у даймэ, не даёт ему сбежать.       Тао отворачивается, не в силах смотреть на вопиющую жестокость. Силуэт на стене отчаянно рвётся на свободу, и беспомощно кричит, когда за сопротивление ему ломают левую руку с такой силой, что её выворачивает под неестественным углом. Кто-то из нападавших выхватывает нож:       — Тихо ты! Твой сёгун приказал нам поработать над твоим личиком, чтобы ты не мог никого соблазнить. Это приказ.       Кажется, они давно хотели сделать что-то подобное.       Младший, что было сил, лягает одного из нападавших ногой, отчего того скручивается пополам. А через секунду кричит от боли. Ему ломают щиколотку. Бывшие товарищи ржут, как гиены, приближая острое лезвие к чёрным бархатным зрачкам, и новый вопль разрезает тишину холодной ночи. Нож продолжает свое шествие по лицу, разрезая кожу на щеке. Словно с издёвкой недостаточно глубоко. А потом в рану буквально заливается какая-то жидкость, отчего боль становится почти невыносимой.       Тао на секунду бросает взгляд в зеркало, где отражается вся картина происходящего, и едва не плачет от ужаса. Один из нападавших сидит на бедрах его самурая, пока двое других, с каким-то особенным удовольствием, отрезают чёрные длинные роскошные волосы. Закончив, один прижимает к поврежденной части лица нагретый над свечой нож. Второй прижимается губами к белоснежной шее и кусает Се с яростью бешеной собаки, словно собирается лично выдрать кусок живой плоти. Цзытао застывает. Как вдруг Сехун чуть поворачивается, явно поймав его взгляд в отражении большого зеркала во весь рост, смотрит на своего даймэ со жгучей ненавистью, на которую он только способен. Из левой глазницы вытекает густая багровая кровь, изуродованная часть лица выглядит действительно пугающе. Кожа местами разошлась, запекшаяся кровь покрыла коростами почти всю левую щёку. Но даже сейчас Тао хочется оставить его, такого покалеченного, рядом. Никуда не отпускать. Брюнет показывает жестами: «Теперь идти некуда». Но Сехун только ухмыляется. И через секунду по комнате раздается крик одного из нападавших:       — ОН ОТКУСИЛ СЕБЕ ЯЗЫК! БЛЯТЬ! МЫ НЕ ВИНОВАТЫ!       Мужчины убегают, оставляя истекающее кровью изуродованное, покалеченное тело на постели, свесившимся с самого края. Длинные волосы уже отдельно от хозяина аккуратно сложены на столе, а постель становится багровой. Тао в ужасе закрывает рот ладонью, чтобы не заорать.       Се и здесь нашёл свой собственный, никем не продиктованный выход. Умереть.

***

       Сехуна хоронят прямо в саду, под тем самым клёном, где они с Цзытао когда-то в шутку поженились, навсегда связав себя узами истинного брака, поклявшись всегда быть вместе.       Тао думал, что сможет забыть то, что произошло. Сехун думал иначе. Он думал, что сможет уйти, а в итоге остался. В цветных, самых нежных снах своего господина и в ужаснейших его кошмарах. Он приходил к нему, нежный, окружённый тонким ароматом сакуры, ласково улыбался, касался длинными пальцами лица, переплетал руки и увлекал Цзытао за собой. Он появлялся из темноты, придерживая висящую плетью руку, а потом, волоча за собой поломанную ногу, медленно ковылял куда-то в угол комнаты, где находился фантом его катаны. Но Харука всегда успевал проснуться до того, как оружие окажется в руке мёртвого самурая.       Сехун стучался в его сны, словно в дверь. Сехун скулил, Сехун смеялся, Сехун кричал. Просто смотрел, не издавая ни звука. Он залезал в распахнутые окна, поджидал за каждым углом, пугая своего истинного супруга, и снова исчезал.       Тао терялся между сном и реальностью. Поэтому, проснувшись однажды в своей комнате, обнаружив вместо жены, с которой он сегодня засыпал, Хуна, лежащего к нему лицом, даже не удивился. Самурай был привычно тих, но в чёрных его глазах застыла холодная тьма, волосы были непривычно коротки. Как у проклятых европейцев, что сейчас расхаживали по Японии, как по своей стране. Но ему шло. Действительно шло. Что отметил про себя даймэ, перебирая тёмные короткие пряди, обрамляющие красивое фарфоровое лицо. Младший просто лежал на постели, молча позволяя касаться себя. А потом вдруг протянул руку, погладив старшего по виску.       — Откуда седина? — своим нелепым, но таким любимым голосом спросил он. Тао промолчал. Не говорить же, что его любимый так загонял своего господина в своих кошмарах, что тот начал стремительно седеть? Незачем расстраивать Одзаки.       — Возраст, — пошутил старший, перехватывая узкую ладонь и поднося к губам. А потом потянул младшего на себя, устраивая на бёдрах. Чуть усмехнувшись, брюнет подцепил пальцами края кимоно, медленно стаскивая его с широких сильных плеч, и плавно качнул бедрами, дразня супруга в районе паха. Тао ухмыльнулся, провёл ладонями вниз до колена, многозначительно обвёл пальцем одно и снова поднял взгляд на лицо любимого, ожидая чего угодно. Хоть голый череп вместо головы. Но это был всё тот же кроткий и красивый Сехун. Наклонившись к старшему, парень медленно коснулся его губ своими, отодвигая одеяние господина и придерживая пальцами член, опустился бёдрами ниже, насаживаясь.       Охнув от неожиданности, Тао вцепился в чужие узкие бока и резко приподнялся, входя в любовника до основания. Как же он скучал по этому телу. До безумия. Ощущения плотной, но гладкой белоснежной кожи, твердых мужских крепких мышц под ней, пьянящий аромат кожи Се, что смешивался с врывающимся в комнату ароматом сакуры, разрушали до основания остатки самообладания. Цзытао не давал своему супругу двигаться самостоятельно, резко вскидывая бедра и долбясь в податливое тело.       Запрокинув голову, младший таким привычным жестом облизнул узкие губы, ухватив старшего за лодыжки, чтобы не упасть, до хруста прогнулся в спине. Сехун с благодарностью принимал в себя власть Цзытао. Завороженный такой картиной, господин не мог отвести взгляд от красивых изгибов. Мужчина полностью сосредоточился только на том, чтобы доставить младшему удовольствие. Фрикции становились быстрее и жёстче, а дыхание Тао тяжелее. Сехун тихо, но чувственно стонал, каждый раз когда его подкидывало на чужих бедрах.       Как кульминация, Цзытао потянул парня на себя, подминая, и снова вошёл, кончая внутрь. Се зажмурился, крепко обнимая старшего за шею и обхватывая ногами.        Цзытао пытался отдышаться, награждая раскрасневшиеся губы самурая короткими поцелуями, на которые тот охотно отвечал. И вдруг брюнет как-то жутко ухмыльнулся, посмотрев куда-то в сторону. Проследив за направлением его взгляда, даймэ буквально замер, оставаясь в молодом любовнике. Его жена с раскрытыми глазами, полными ужаса и боли, лежала на постели в нескольких сантиметрах от любовников и смотрела на то, как её муж трахает другого. Кого-то, чью кровь она лично оттирала несколько месяцев назад.       — Хочешь что-то сказать? — довольно внятно спросил О, а затем, склонив голову на бок, с явной издевкой посмотрел на своего супруга, спуская ноги с чужой поясницы, но всё ещё держа их широко раздвинутыми. Тао не понимал, что делает. Он просто переплёл свои пальцы с тонкими бледными пальцами своего возлюбленного, осторожно целуя припухшие губы. Что она делает в чужом сне? Девушка на постели, получив совсем чуть-чуть свободы, громко закричала, приводя старшего в чувство. И словно вспышка...       Тао резко открывает глаза. Один. Только из соседней комнаты раздаются приглушенные женские рыдания. Должно быть, его навязанной жене тоже снилось что-то плохое. Впрочем, парень решает просто попытаться снова уснуть.       Следующей ночью китаец просыпается от ужасной, нестерпимой боли, но когда он пытается закричать, всё равно ничего не слышит. Абсолютно. Покрытые липкой, грязной, пахнущей сакурой тьмой, стены поглощают любые звуки, погружая комнату в совершенную тишину. Руки старшего привязаны к кованной спинке постели. Слева от мужчины удобно расположился Сехун. В своих любимых чёрных штанах с резинками на щиколотках, голый по пояс. Парень лежал, скрестив длинные ноги, задумчиво вертел в руках кинжал с кривым лезвием. Лицо у младшего беспристрастное. Даже несмотря на то, что он… Только что сломал своему господину мизинец.       Заметив, что старший проснулся, парень ухмыляется, обхватывает безымянный палец даймэ и с каким-то садистским удовольствием на лице загибает его к тыльной стороне ладони. Тао орёт от боли, но его крики сжирает тьма на стенах. Зато в ушах громко, словно стрекот тысячи цикад, отзывается хруст его переломанных костей. Боль чувствуется острее, пронзая каждую клеточку его тела. И Сехун об этом прекрасно знает (кому как не ему знать, что происходит в тишине). Судя по довольной ухмылке и блеску в глазах, когда за указательным пальцем идёт средний, ему нравится. А потом младший берет нож и нарочито медленно режет мышцы между пальцами. Ужас, паника, готовность вот-вот рухнуть обморок в глазах господина его веселит и заводит. Брюнет встает на четвереньки и осторожно целует старшего в губы. Но тот, сопротивляясь, кусает их до крови, едва не выдрав кусок. Се беззвучно смеётся.       И заносит кинжал, резко выбрасывая руку вперед. Тао седеет ещё на прядь, когда лезвие останавливается в миллиметре от глаза старшего. Мужчина сглатывает, поднимая взгляд на Хуна. И замечает, что выколотый в ту ночь глаз сейчас налит кровью. Белок полностью красного цвета. Жуткое зрелище. Страшно. Рука болит и кровоточит. Цзытао сам не понимает, как ещё не грохнулся в обморок. Может ли во сне быть так страшно и больно? Младший, словно прочитав его мысли, вдруг презрительно и горько кривится. А затем хватает старшего за левое ухо и принимается его отпиливать ножом.       Тао захлебывается криками и кровью. А потом… просыпается. В своей постели.       — Он нас не отпустит, — шепчет его жена, крепко обнимая колени. — Он нас ненавидит. Он убьёт нас обоих. Почему он просто не уйдет? Почему не уйдет…

***

      Измученный кошмарами Тао буквально засыпает на ходу. Так что нет ничего удивительного, что его отрубает прямо на личном источнике.       Он просыпается (или ему кажется, что просыпается) от жуткого холода, сковавшего всё тело. Нижняя часть не шевелится, сердце в груди бьётся болезненно медленно. Поверхность источника покрыта толстым слоем льда. И Тао буквально вмёрз в него. Ему не выбраться. А Сехун снова здесь. Снова рядом. Сидит прямо на льду в метре от господина, совершенно обнаженный, и прядь за прядью срезает свои невероятные длинные волосы. Но стоит младшему остричь себя, как волосы пучками отрастают то здесь, то там, и достигают за доли секунды той же длины, что и были. Рядом с парнем уже целая гора волос. И Се решает отрезать их вместе со скальпом. Начинает от лба, точнее, линии роста волос, и медленно ведёт вправо, делая главный надрез. Тао не хочет на это смотреть. Но его глазницы словно замёрзли. И мужчина с ужасом видит, как на белоснежный лёд падают сначала багровые капли, а потом куски кожи младшего.       Тао снова орёт от ужаса, просыпаясь в дикой лихорадке. Сехун. Сидит на кровати, подобрав под себя ноги, и с беспокойством смотрит на старшего:       — Господин. Вы так кричали… — показывает он жестами. И готовый разрыдаться даймэ резко подаётся вперед, заключая младшего в крепкие объятия. От его коротких чёрных мягких волос приятно пахнет сакурой.       — Что тебе нужно? Что…       — Мне? Ничего… — удивлённо хлопает соболиными ресницами парень, а потом берёт лицо своего сёгуна в ладони и коротко целует в губы, вовлекая в соблазнительный чувственный поцелуй. Тао снова сдаётся на его милость, занимаясь с младшим любовью.       Проснувшись в своей постели, он, конечно, снова обнаруживает свою жену вместо юного любовника. Но, вопреки обыкновению, она так счастливо и спокойно улыбается, гладя себя по животу:       — Господин мой. У меня для вас прекрасная новость. Сегодня утром я узнала, что у нас будет ребёнок…       Сехун зол… Тао чувствует холодный ветер, пробравшийся под его одежду, и ему становится страшно.

***

      На следующую ночь ему снится его самурай с длинными волосами, собранными в высокий хвост. Он стоит в белом одеянии у окна спальни и держит в руках младенца.       — Девочка, — шёпотом говорит его истинный супруг, нежно касаясь лица малышки. Завороженный таким зрелищем, Тао подходит ближе, коротко целуя Сехуна в губы через плечо. А потом заглядывает в свёрток со своим ребёнком и пронзительно орёт от ужаса. Правый глаз малышки вытек, пустая глазница кровоточила, пропитывая пеленки. Левая ручка и ножка, переломанные в разных местах торчат из свертка под неестественными углами. Тао страшно на неё смотреть. Девочка словно чувствует взгляд отца на своё изуродованное тело и начинает громко плакать. Цзытао просыпается.        С той ночи Сехун на какое-то время исчезает. До того дня, когда однажды, посмотрев на проступивший живот своей жены, Тао не осознает, что начинает испытывать нежность к ребёнку внутри этой женщины. Всё ещё не к ней, но сокровище внутри девушки делает его счастливым. Хун сатанеет.       Проснувшись однажды по утру, супруги видят его, сидящим у кроватки, которую недавно поставили слуги для будущего малыша. Парень качает пустую колыбель, тихо мыча себе что-то под нос, а потом поднимает взгляд на старшего и улыбается глазами-полумесяцами, поднимаясь со своего места.       — Господин, Госпожа. Я присмотрел за малышкой, пока вы спали.       — Опять ты! — пронзительно орёт женщина. — Уходи! Уходи из наших снов и из нашей постели! — Кажется, у неё истерика. Перед глазами всё ещё стоят те ночи, когда она видела на грани реальности и сна, как её муж занимается любовью со своим самураем. Вспоминает его ужасное изуродованное лицо и… радость, которую она почувствовала, когда увидела, как его тело выносят из спальни даймэ. Ведь это было так прекрасно. Тао избавился от помехи. От того, кто мог претендовать на его любовь.       Словно услышав её мысли, Сехун наклоняет голову вниз, а когда поднимает — левая часть его лица представляет ужасное кровавое месиво.       — Я присмотрю за ребёнком. Отдайте его мне, — говорит он, протягивая одну переломанную руку к животу женщины, и медленно наступает, капая на пол кровью. Женщина кричит от ужаса, прячась за Тао. А тот готовится дать отпор младшему, чтобы защитить свою дочь. Но дверь открывается, рассеивая наваждение. Жена теряет создание. И с этого дня не встает с постели.

***

      Тао снится нежная улыбка младшего и его тихое поломанное «поздравляю». Его прекрасный силуэт под тем японским клёном, где они поженились и взгляд, направленный в небо. Ему снятся полные любви, нежности и участия поцелуи. Ему снится счастье.       Тао снится, как Сехун нависает над постелью его жены, пронзает её горло мечом. Насквозь. Перья перемешиваются с кровью, а на лице женщины предсмертной маской застывает животный ужас. Се вытирает с лица брызги крови, улыбается и голыми руками разрывает живот, вытаскивая на свет внутренние органы, затем доставая из развороченной раны живого, кричащего младенца. Обагрённый чужой кровью самурай с ребёнком на руках кажется святым агнецом посреди самого настоящего ада. Но Тао сам просыпается от ужаса. Старший впервые сам приходит в постель женщины и ложится, чтобы защитить свою дочь от кошмара. Но возможно ли это?

***

      Женщина просыпается, держась за большой круглый живот, превозмогая усталость и боль, она встает с постели. Пошатываясь. Медленно бредёт к дальней стенке, чтобы найти какую-нибудь одежду на смену той, что сейчас на ней. Будущая мать вспотела и теперь боялась простыть и навредить ребенку. Трясущимися руками открывая один за одним ящики плетеного шкафа, она вдруг застывает, а лицо искажает ужас, боль и непонимание. Страшная находка появляется на свет подобно змее, обвивая бледные от изнеможения и малокровия руки ещё молодой девушки.       Длинный чёрный хвост выглядит слишком гладким и живым, словно его срезали несколько минут назад. Однако даже на темной материи можно угадать засохшие капли крови. Осознав, кому могли принадлежать локоны, женщина закричала что есть сил и осела на пол, отшвыривая от себя ужасную находку.       Первым, кто прибежал на крики оказался, конечно же, обеспокоенный хозяин дома. Увидев своего мужа, будущая мать спрятала лицо в ладонях и горько, надрывно зарыдала, повторяя как мантру:       — Ты сумасшедший. Ты нас всех убьёшь.       Непонимающий, что происходит Тао, озадаченно подошёл к молодой жене, помогая ей подняться, и заботливо повел её к постели. Однако женщина резко дёрнулась, падая обратно на пол и истошно закричала:       — Не трогай меня, сумасшедший! Не трогай меня! Не делай вид, что тебе не плевать на меня! — сжавшись в клубочек на полу, кричала она, вытирая слезы. Тао молчал, обратив своё внимание на подоспевшую прислугу, и жестами показывая им, чтобы убирались отсюда и закрыли двери. Он не собирался выносить очередную истерику нелюбимой жены на люди. Даже если это были всего лишь слуги.       Когда двери закрылись, мужчина прошёл туда, где подобно змее лежал длинный чёрный хвост, и аккуратно поднял его с земли. Беременная расхохоталась.       — С ума сойти. Ты хранишь эти чёртовы патлы! Ты готов убить всех, кто здесь живет за возможность увидеть этого больного, неполноценного, мёртвого сукина сына? — ядовито выплюнула она. Но тут же в изумлении замолчала, увидев злость в глазах мужа.       — Не говори так о Сехуне. Ты и ногтя его не стоила, — ледяным тоном промолвил старший, кладя волосы самурая на небольшой столик.       — Ты не можешь больше носиться с ним. Убей Сехуна ещё раз. Не ради меня или себя. Ради своего ребёнка. — Тао застыл в нерешительности, сжимая в руке чёрные длинные волосы. Всё внутри него переворачивалось от мысли, что ему придется ещё раз предать своего истинного супруга. Но… Одна мысль о том, что Цзытао должен защитить своего ребёнка, заставляла пересмотреть взгляды на жизнь и на любовь.       Вечером горящие тёмные пряди осветили берег небольшого озера и старый японский клён яркой впечатляющей вспышкой. И, подобно падающей комете, этот свет исчез слишком быстро, оставляя только недоумение и ощущение чего-то волшебного. Сехун должен был уйти из жизни Цзытао. Хотя они оба этого не хотели. Но даймэ натворил слишком много ошибок, и ничего уже было не вернуть. Сидя под старым клёном, на могиле своего возлюбленного, Тао плакал как ребёнок, пряча лицо в больших смуглых ладонях, и умолял младшего простить его за всё. Клялся, что больше никогда никого не полюбит и обязательно придёт к нему в следующей жизни, будет его защищать. После смерти всё будет по-другому. Там будут только Сехун и Тао. Истинные супруги.       Возвращаясь, Цзытао едва волочил ноги от усталости. А когда смог наконец добраться до дома, там его встречала будущая мать. Девушка выглядела здоровой и счастливой.       Казалось, что проклятие Сехуна покинуло этот дом.       И, сидя рядом с ней вечером, Тао не мог поверить в то, что больше младший не появится даже в его снах. Однако, весёлый щебет жены говорил о том, что теперь всё по-другому.       — Уважаемый муж, — коротко произнесла девушка, — я многого прошу, но поцелуйте меня.       — Не хочу, — отмахнулся старший, уставившись куда-то в сад с уже отцветшей сакурой, запах которой становился всё слабее. Сехун уходил из дома вместе с ароматом, отцветал лепестками и умирал подобно цветкам вишни. Тао мысленно умирал вместе с ним. Но понимал. Так нужно. Просто продолжать волочить свой труп по земле. Переставлять ноги. Кому-то, что-то говорить. Растить дочь.       — Пожалуйста, — жалобно повторил голос. И Харука сдался. Повернув голову в сторону жены, он прикрыл глаза, через силу преодолевая нежелание касаться этой женщины. И вдруг… Запах сакуры стал сильнее.       Резко отстранившись и широко распахнув глаза, Тао смотрел на сидящего напротив молодого человека и не мог поверить.       Сехун улыбался своими глазами-полумесяцами, но в чёрных его зрачках была только мёртвая, пробирающая до костей и леденящая кровь, тишина.       — Что ты здесь делаешь? Ты должен был умереть, — отползая к стенке, промямлил Цзытао.       — Сдохнуть здесь должен только ты, — одними губами произнес самурай, протягивая руку к старшему. Заорав от ужаса, старший схватил стоящий у постели меч и, крепко взявшись за рукоять двумя руками, со свистом рассёк воздух, отрубая вернувшемуся из преисподней голову. Тело ещё секунду оставалось в сидячем положении, а потом, завалившись на бок, упало на постель. Голова с глухим стуком скатилась с кровати и, прокатившись по полу, замерла лицом к стене.       Осторожно, преодолевая страх и смятение, Тао сгрёб длинные волосы своего самурая, поднимая отделённую от тела часть, чтобы убедиться, что сейчас младший мёртв, и заорал. В его руках была голова жены…       Сакура отцветала. И её запах становился всё слабее и слабее, пока не стал едва уловимым. Он больше не врывался в комнату с ветром. Этот аромат заменил холод, вынудивший прислугу закрыть все окна в доме.       — Наше время уходит, — сидя под старым японским клёном, произнес самурай. А затем плотнее закутался в своё кимоно, закрыл глаза, тихо мыча себе под нос незатейливую детскую песенку.       Тао разрывал руками живот своей жены, чтобы убедиться, что плод в её животе мёртв.

Эй, Тао-я, что будешь делать в следующей жизни?