грёбанный господь.

Резкий удар кулаком по скуле пересекает на корню приближавшуюся истерику. Бледная кожа краснеет тут же, Данила хватается за саднящую щёку ладонью, и смотрит на Мишу, да так удивлённо, будто бы подобное развитие событий не могло произойти в их вселенной, будто бы резерв терпения Кшиштовского не мог себя исчерпать. Поперечный приоткрывает губы, желая выплюнуть ругательство, и тут же прикладывается головой к холодной стене позади, давясь несказанными словами. Его взгляд уже не удивлённый — шокированный, потому что, черт, не каждый из блядских дней Миша выходит из себя. Да уж, не каждый из блядских дней преподносит такой сюрприз. Миша еле заметно хмурится, смотрит усталым взглядом в озлобленный взгляд напротив, вздыхает. И через мгновение прижимает руку, которой замахнулся на него Данила, к стене у его головы. Поперечный шипит и грозится ударить коленом в пах, Миша молча впивается ногтями в его запястье, и смотрит так, что становится и не до борьбы вовсе, настолько тяжел его взгляд. В глазах мужчины, прижимающего Даню к стенке, отображается сотня несказанных слов, но он лишь шепчет предостерегающе, уловив, как вновь приоткрываются чужие губы: — Молчи, ебанная истеричка. В ответ Поперечный пинает его по ноге, пытаясь вырваться, бьет локтем по рёбрам, за что Миша ему в ответ — по линии челюсти и солнечному сплетению. Данила болезненно выплёвывает нечто схожее на «пошёл ты нахуй» и Кшиштовский снова бьет; бьет устало, но сильно, без злобы, в отличии от Поперечного. Миша вообще не злой. Миша всего-навсего заебался. Заебался делать скидку на возраст, уступать, лишь увидев извиняющуюся улыбку тонких шершавых губ. Заебался видеть в некогда друге неуравновешенного подростка, слышать пьяные бредни в трубку, находить повсюду пустые упаковки таблеток, и дышать сраным сигаретным дымом почти каждую гребанную секунду, когда Поперечный находится рядом. Заебался слышать дурацкие шутки на тему пидорства и ебанный смех над ними же; заебался вытаскивать из передряг этого так и не повзрослевшего долбоеба; заебался просыпаться ночью из-за звонков укуренного/напуганного/пьяного/обдолбавшегося Поперечного и бояться отключать телефон из-за них же. «Заебался.» — слышится в каждом мерном выдохе Миши, в каждом его медлительном, грубом касании; в каждой секунде напряженной тишины присутствует немой крик о том, как же этот ссаный мир достал Кшиштовского. Как же Кшиштовского достал, мать его, Поперечный. Мысль о том, что он перешел грань, впервые, что просто, блять, поразительно, вспыхивает в мозгу Данилы именно в тот момент, когда на его плечо ложится рука Миши, а сам Кшиштовский снова заглядывает ему прямо в глаза, и Поперечный почти физически чувствует болезненный холод взгляда. Даня опускает голову. Даня смотрит себе под ноги и не выглядит больше озлобленным; Даня выглядит загнанным, выглядит жалким забитым зверёнышем. Мысль, слишком поздно посетившая голову, сверлит сознание, а желание извиниться — уебищную гордость. «Блядство.» — проносится в его голове, когда Кшиштовский убирает руку, всё так же молча. Тишина давит, в тишине таится немой болезненный диалог, один из участников которого не хочет его продолжить, а другой — боится, потому что осознание собственной вины за холодность взгляда Кшиштовского — очень колкая, ранящая вещь. Миша будто бы ждёт чего-то им обоим неведомого ещё с минуту, а после отворачивается и уходит, что-то для себя решив, медленно и бесшумно он направляется в коридор за обувью и пальто. Дальше звенят ключи, слышится звук застёгивающейся молнии, тихо хлопает дверь — Миша уходит, и руки Поперечного немного дрожат, а из горла вырывается нечеткий звук — он всё же решил сказать что-то, но осёкся, почти не начав, — это то, что должно было стать запоздалым и уже ничего не стоящим «прости». Данила сглатывает вязкую слюну и облокачивается плечом о стену, чувствуя, что дышать становится тяжелее. Всё то же «прости» бьется о черепную коробку, о его, Поперечного, ебанную грудную клетку; бьется, мечется, обжигая внутренности ядовитой неискренностью, отвратительной, жалкой, приторной. Даня жмурится, будто от сильной боли, — «прости», изнутри целясь в рёбра, немного задевает сердце. Гребанное немного задетое сердце и за четверть ночи две с половиной выпитые бутылки дешевого, но крепкого пойла, одна из которых была начата ещё, кажется, позавчера, и чудом тогда же не разбившаяся, — понятия настолько до абсурда синонимичные, что это даже немного грустно. Алкоголь притупляет живость и без того полумёртвых мыслей, замедляет их относительную скоротечность, и от этого не то чтобы легче, но зато мир начинает по-идиотски забавно плыть перед глазами. Поперечному ничуть не жаль своей блядской печени, и, по правде, ровно настолько же его волнует то, что Мише он изрядно так гадит жизнь. Но ему страшно, когда Кшиштовского рядом нет, ведь Кшиштовский — единственное стабильное в жизни Дани, помимо алкоголизма. Он тот, кто всегда возьмёт трубку, приедет и вдолбит в голову, что даже если всё пиздец — всегда можно начать по новой, что вся хуйня лишь временна, что когда-нибудь будет, блять, лучше. Только проклятое «когда-нибудь» никогда не наступит для Данилы, и оба это прекрасно знают. Поперечному наплевать, что Кшиштовскому временами тоже хуёво; «временами» — это почти всегда, рядом с Даней, «рядом с Даней» — это всегда разъебанные к хуям нервы, направленные в никуда силы и дурацкое данное однажды обещание остаться до утра, затянувшееся на пару лет. Даниле блядски страшно оставаться одному. Даниле блядски страшно не видеть ставшего традицией грёбанного жалостливого укора во взгляде Миши. Поперечный смотрит на настенные часы; Поперечный запускает в них пустой стеклянной бутылкой. На циферблате, что весьма предсказуемо, слегка за полночь — после полуночи всегда случаются дерьмовые вещи. Даня прикрывает глаза, как ему кажется, на мгновение, но когда раскрывает их, то за окном резко становится слишком светло. Он замечает это не сразу, потому что на кухне всё это время горел свет. Данила трёт помутневшие глаза и даже не кривится от отвратительного привкуса кошачьей мочи во рту; Данила сидит так ещё с полминуты, а потом медленно тащится в ванную — проблеваться и поискать под раковиной таблетки. Этот день Поперечный проводит за распитием оставшейся четверти бутылки дрянного алкоголя, на каждый мизерный глоток которого приходится по маленькой круглой таблетке, и бездумным просмотром старенького телевизора с потрескавшимся стеклянным экраном, рябящим цветными полосами. Ничего из просмотренного он не помнит. Мозг Данилы будто бы отключается, когда рядом нет Кшиштовского; какая-то чертова высшая сила ставит блокираторы на любые контакты с гребанным миром вне серостенного ада имени Поперечного. Потому что, блять, потому что Данила пуст, пуст настолько, что ебанные поэты описали бы его внутренний мир, как букет из проклятых чёрных дыр. Потому что всё, чем занимается он в течении следующих четырёх дней — продолжает целиться пустыми бутылками в настенные кухонные часы. Потому что бездонной пустоте внутри требуется отчаянно заебавшийся Миша. Гребанный Господь явно проклял тот день, когда они познакомились. Гребанный Господь явно давится собственной слюной, задыхаясь от злорадного гогота, когда Кшиштовский вновь переступает порог квартиры с серыми стенами. Миша всё так же тих, как и был девять дней назад; Мише нужны его книги, нужен его ноутбук, нужна папка с его сценариями, Мише [не] нужна тысяча и одна надуманная причина, чтобы посетить ад. Мише нужно идти вперёд, оставив дерьмо в виде заповеди «мы в ответе за тех, кого приручили» в прошлом. Мише, сука, [не] нужно спотыкаться душой о беспомощный тусклый взгляд, мутный настолько, что не понятно видят ли серые, под цвет чертовых стен, глаза хоть что-нибудь. Кшиштовский отворачивается и заходит в комнату, закрывает дверь, оставляя Данилу, бледного настолько, будто бы он — воплощение самой смерти, в коридоре одного; Данила — воплощение смерти именно такой, какой она должна быть: с тёмным узором серо-синих вен на висках, и руках, и рёбрах, с фиолетово-чернильными разводами под глазами, болезненной, отвратительно-приторной хрупкостью костей и серо-белой кожей. С немым безразличием, частично срывающимся на плач. Из комнаты слышится шорох, и шелест, и блядски раздражающий тихий звон упавших на пол ключей. Вероятно, от Миши в квартире останутся лишь разводы грязи с чёрных ботинок, которые он не снял на пороге, наверное, блять, впервые. Поперечный задыхается, ему кажется, что тварь какая-то вцепилась огромными слизкими лапами ему в шею. Поперечный проверяет не сам ли он эта тварь — Поперечный смотрит на свои руки, вытянув их перед собой, но всё равно воздух не поступает в прокуренные лёгкие. Данила съезжает на пол, спиной оперевшись о стену, он утыкается лбом в колени и накрывает голову руками в надежде, что это спасёт его от загребущих огромных лап. Кто-то воет совсем рядом, тихо-тихо, скорее даже не воет — скулит забито, и Поперечному сейчас почти что жаль этого несчастного. Со скрипом приоткрывается дверь и Кшиштовский выходит из комнаты с пустыми руками. На том месте, где он останавливается, остается ещё один мокрый грязный отпечаток его подошв. Миша смотрит на Даню почти так же, как смотрит палач на осужденного перед казнью; смотрит и думает над тем, насколько больно, когда по вот такой вот прозрачной коже бьют тяжёлым ботинком. Со всей силы. Всей злости. Всей жалости. Со всей ненависти к всхлипывающему и скулящему на полу отвратительному существу. Кшиштовский думает над этим, пока вновь не слышит безумный смех гребанного Господа. Миша думает, вздыхает, и опускается на колени, чтобы прижать к себе плачущего Данилу.