Держи меня за руку

      О том, что Кисе пропал, Аомине узнаёт от полицейских. Два мрачных мужчины приходят к нему домой и без обиняков задают вопрос:        — Аомине-сан, когда вы в последний раз видели Кисе Рёту?       Аомине непонимающе на них смотрит, чешет щёку и совершенно честно говорит:        — Два месяца назад на дружеском матче.       Полицейские задают ещё несколько стандартных вопрос, вроде «Не заметили ли вы ничего странного?» или «Не выглядел ли Кисе-сан обеспокоенным?», Аомине лишь пожимает плечами и качает головой, хмурится и пытается понять, во что опять вляпался Кисе. Из всех них, бывшей команды Тейко, именно Кисе всегда находил неприятности на свою задницу.       Полиция рассказывает не слишком охотно о случившемся, вскользь упоминает лишь о том, что Кисе почти неделю как не появляется дома, у него выключен телефон и никаких новостей он о себе не передавал. Аомине тревожно хмурится, слушая, и обещает, что обязательно сообщит, если Кисе выйдет с ним на связь. Хотя в таком обещании смысла совершенно нет: Кисе, после того, как они разошлись по разным школам, ни разу не звонил ему и вне матчей — официальных или товарищеских — не общался.       Кисе обнаруживается спустя ещё четыре дня. Недалеко от одной из автобусных остановок в Канагаве. Избитый, уставший и без сознания. Об этом Аомине сообщает Куроко, но когда Аомине предлагает приехать, тот спешно отказывается и говорит, что Кисе и его семье сейчас не до бывших сокомандников и нынешних соперников.        — Что случилось-то хоть? — Аомине держит трубку возле уха и напряжённо смотрит в окно, думая, что ехать действительно не стоит. Зачем?        — Я… — голос Куроко срывается, а потом звучит ровный — слишком ровный — ответ: — Извини, не думаю, что у меня есть право говорить.       Аомине разозлено фырчит и отключается. Впрочем, вопрос, кажется, был исчерпан и для волнений повода не остаётся. И Аомине возвращается к тренировкам, нарочно глуша в себе звук тревожно звонящего колокольчика. Аомине чувствует, что на этом ещё ничего не закончено, что будет что-то ещё. Но не обращает внимание.       Как в СМИ просочилась информация о произошедшем, никто не знает. Кисе держали в частной больнице, в закрытой палате и, естественно, его менеджер не давал никаких комментариев, как и семья. Скорее всего, кому-то из персонала заплатили, но приходилось только догадываться.       Аомине держит в руках свежий выпуск газеты и так яростно сжимает в пальцах тонкие страницы, что рвёт одну из них. Жирный заголовок бросается в глаза моментально — «Кисе Рёта, известная модель, подвергся сексуальному насилию от собственного поклонника». Под заголовком статья. И что в ней правда, а что выдумка, Аомине не знает. Но почему-то уверен — заголовок точно не врёт. Аомине зло щурится, читая статью уже в шестой раз, и сдерживает себя от того, чтобы не броситься звонить Кисе и спросить напрямую. Аомине противоестественным образом чувствует свою ответственность за случившееся, хотя ни в чём, конечно же, виноват не был. Каждый из их команды знал, что иногда Кисе сталкивался с не самым адекватными поклонниками, фанатично размахивающими фотографиями. Однажды, ещё в средней школе, за Кисе с неделю ходил какой-то мрачного вида тип, пока сам Кисе беспечно отмахивался и говорил, что ничего страшного не случится. Угрозы в подобном он не ощущал. Этот идиот вообще ни в ком не чувствовал угрозы. Аомине снова хмурится, падает на диван и отшвыривает газету.       Доходился, мать его, один.       Аомине так и не едет в Канагаву, решив, что теперь, когда всё случилось, он ничем помочь не сможет, и, честно говоря, не знает, как общаться теперь с Кисе. Непростая ситуация, когда и зло берёт на этого беззаботного придурка, и начистить морду хочется ублюдку, который так поступил, но его уже поймала полиция. А вместе с тем и ощущение, такое двоякое, что Аомине просто не сможет посмотреть Кисе в глаза. Он никогда не встречал жертв насилия, даже просто жертв, потому не знал, как себя с ними вести.              Вопрос решается сам собой, когда в апреле, спустя три недели после произошедшего, в двери квартиры Аомине — он жил один уже несколько месяцев — стучатся. Гостей Аомине не ждёт, потому не слишком довольно отправляется открывать и тут же замирает на пороге, глядя на Кисе Рёту перед собой. Бледный, с мокрыми — на улице дождь — волосами и какой-то совершенно растерянный. Аомине делает шаг в сторону, пропуская его, и выдавливает удивлённое:        — Привет.       Кисе пытается улыбнуться, у него даже выходит, но Аомине видит, что улыбка натянутая и не искренняя. Лучше бы вообще не пытался.        — Привет, — бормочет Кисе. — Мне твой адрес Куроко-ччи дал. Ты не против?       Аомине дёргает плечами. Он… Нет, он не был против, но что-то в приходе Кисе к нему видится неправильным. Они не общались близко, не были даже приятелями с тех пор, как их пути разошлись. Тогда почему Кисе так ввалился к нему, без предупреждения? И Аомине, не выдержав, спрашивает, когда они проходят в гостиную и Кисе опускается на диван, на самый край, напряжённо держа спину прямо и не глядя на хозяина квартиры.        — Ты что в Токио делаешь?       Кисе шевелится, едва заметно вздрагивает от вопроса и поднимает голову, глядя в лицо Аомине таким взглядом, от которого по спине бегут неприятные мурашки. Аомине сразу понимает — не стоило спрашивать, но время назад не отмотаешь.        — Ты же всё знаешь?        — Только то, о чём писали в газетах. Не знаю, что из этого правда.       Он не знает и не думает, что хочет знать. Поэтому добавляет:        — Тецу не рассказал мне, сказал, что не имеет права.       Кисе кивает, застывает на несколько мгновений, глядя в неработающий экран телевизора, моргает и говорит наконец:        — Всё правда.        — Что?        — Всё правда. То, что в газетах писали. В общих чертах.       Аомине молчит, не зная, что на это нужно ответить. Сочувствовать считал лишним. От сочувствия легче не станет. Да и наверняка Кисе пришёл к нему не за этим. Аомине просто говорит:        — Понятно.       Теперь приходит очередь Кисе молчать. Он складывает руки на коленях, пальцы переплетаются в замок, и он так сильно их стискивает, что они даже белеют. Нервничает — Аомине понимает сразу. Нервничает и сам наверняка не может понять, зачем пришёл. И как общаться с Аомине. Ведь явно не звать в баскетбол играть.        — Будешь чай? — спрашивает Аомине, решив самостоятельно разбавить воцарившую тишину. Кисе, кажется, облегчённо выдыхает и соглашается. И Аомине поспешно скрывается на кухне, откровенно сбегая от напряжения, возникшего в комнате.       С чаем он возится дольше положенного, не намеренно, но и не спешит возвращаться в гостиную. Рядом с Кисе он ощущает себя неловко. И, наверное, это сто раз неправильно, но побороть эту отчуждённость внутри себя Аомине не может. Когда же оттягивать время больше не получается, Аомине выходит с двумя чашками и одну протягивает Кисе. Тот благодарно тянется за ней, но натыкается на пальцы Аомине. Тут же отдёрнув руку, Кисе подаётся назад, его глаза на мгновение расширяются, а дыхание сбивается. Чашка падает на пол, чудом не забрызгав их ноги кипятком, и Аомине поражено смотрит на Кисе. Реакция странная. А Кисе вскакивает с дивана, хватает свою сумку с пола и спешит к выходу.        — Извини. Мне пора.       Аомине видит, что его бьёт мелкая дрожь, но не останавливает. Дверь хлопает, и Аомине остаётся один.       Убрав осколки, он звонит Куроко, потому что только тот может ответить на его вопросы. Куроко ближе остальных общается с Кисе, наверняка в курсе того, что творится в его жизни. И Аомине хочет хоть немного в этом разобраться. Куроко долго молчит в трубку и всё-таки говорит:        — Он с матерью поехал в Токио, чтобы ходить к психотерапевту. Сам не справляется.       Аомине едва удерживается от фырканья. В мозгоправов он не верит. Тем более не верит, что такому, как Кисе, который всегда и со всем справлялся самостоятельно и другим помогал, точно не поможет. При всей своей открытости, Кисе всегда был достаточно замкнут, когда дело касалось его внутренних переживаний. Даже Аомине это знал. Куроко со вздохом соглашается и поясняет:        — Родители настояли. Он не хотел. Послушай… — Куроко на мгновение замолкает, словно взвешивает, стоит ли просить, но продолжает: — Я не знаю, почему он пришёл к тебе, но, возможно, у тебя получится узнать. Он… бросил баскетбол. Перестал ходить на тренировки и сказал, что не хочет в дальнейшем им заниматься…       Новость пробивает брешь даже в спокойствии Аомине. Он поражено смотрит на телефон, будто бы Куроко мог его увидеть. И сглатывает неприятный горький комок.       Мысли путаются и не желают выстраиваться в логическую цепочку. Аомине мнёт в руках влажное полотенце, которым только что вытирал мокрый от чая пол, и вдруг замирает. В голове проясняется от одной совершенно неожиданной догадки.       Кисе пришёл к нему не за поддержкой, не за сочувствием и жалостью. Кисе не может находиться один, слишком сложно ему давалось одиночество, но и в компании с другими не менее сложно. Кисе боится любых прикосновений, которыми его наверняка не обделяют семья или друзья, желая успокоить, совсем не понимая, что ему это не нужно. Без прикосновений невозможен баскетбол, именно поэтому Кисе отказался от тренировок. И именно поэтому он пришёл к Аомине, ведомый желанием не остаться наедине с собой, но точно зная, что Аомине не станет его касаться вне баскетбольной площадки.       Аомине вздыхает. Кажется, он успел всё запороть.       Но Кисе приходит к нему через два дня, как ни в чём не бывало. Приносит с собой новою кружку, протягивает её и говорит:        — Ещё раз извини.        — Ничего, — Аомине старается взять пакет с кружкой так, чтобы даже случайно не коснуться пальцев Кисе. — Проходи.       Кисе разувается, ставит сумку возле ботинок и идёт в гостиную. Аомине немного задерживается, глядя ему в спину и пытается уже сейчас выстроить линию поведения. Он никогда не сталкивался с такой ситуацией, до этого ему не приходилось обдумывать свои действия. Даже в баскетболе он поддавался инстинктам, которые вели его в правильном направлении. Здесь же этого недостаточно. И Аомине судорожно соображает, что говорить, как не сделать неверного шага.        — Куроко говорит, что ты ходишь к психотерапевту, — слова вырываются раньше, чем Аомине захлопывает рот. Не это стоило говорить, вряд ли Кисе готов обсуждать это. Вряд ли вообще готов с кем-то обсуждать. Он, Аомине, точно бы не стал.       Но Кисе к его удивлению лишь жмёт плечами, берёт со стола последний баскетбольный вестник и безучастно листает его:        — Да, хожу. Не сказать, что мне нравится. Но не хочу волновать мать ещё больше.       Аомине садится в кресло, невольно следит за тем, как пальцы Кисе перебирают страницы, а взгляд скользит по содержимому. Никакой заинтересованности ни к тексту, ни к фотографиям.        — Ещё он сказал, что ты забросил баскетбол.       Пальцы Кисе останавливаются на секунды, а взгляд замирает. Но всего только на мгновение. Кисе откладывает журнал, поднимает голову и смотрит на Аомине так странно, с такой непроницаемостью, что у Аомине невольно всё сжимается от собственной безголовости. Опять не тот вопрос, не те слова.        — Да, — коротко говорит Кисе.       Аомине слишком плохо его знает. Кто вообще близко знает Кисе? Почему-то Аомине кажется, что никто. Даже Куроко вряд ли смог пробиться через стальную преграду из ослепительного сияния улыбки и доброжелательности, отточенных до такой степени, что Кисе и сам наверняка принимал их за чистую монету.       Но сейчас Аомине ясно видит, что перед ним сидит настоящий Кисе Рёта: испуганный, закрывшийся в себе окончательно и не желающий выползать из раковины. Аомине сложно понять, о чём он думает. А когда он пытается сиюминутно поставить себя на его место, то тут же отвергает эту мысль. В конце концов, лезть в голову Кисе — задача мозгоправа, а не его. И Аомине решает просто действовать так, как он привык, иначе сам свихнётся от этой непривычной осторожности.       И стоит этому варианту прийти в голову, как Аомине разом чувствует нахлынувшее облегчение. Он откидывается на спинку кресла и вытягивает ноги, расслабленно выдыхая. Даже воздух теперь кажется не таким напряжённым. Кисе вдруг говорит:        — Включим какой-нибудь фильм?        — Мне на тренировку через час, — предупреждает Аомине, хотя готов остаться, если Кисе попросит. Но тот качает головой:        — Посмотрим до того, как тебе нужно будет уходить.       Они включают телевизор и сразу натыкаются на новости шоу-бизнеса. На экране мелькает фотография Кисе. Аомине спешит переключить, но Кисе качает головой:        — Оставь.       Аомине вновь чувствует себя неловко, когда симпатичная ведущая рассказывает о том, о чём писали в газетах. Рассказывает без всякого стеснения, но с сочувствием в тоне. Она говорит, что вскоре должен быть суд над тем, кто совершил столь омерзительный поступок, и передала свои надежды в том, что он получит по заслугам.        — У нас в студии сегодня менеджер Кисе-сана, Айдзава-сан, — ведущая кланяется моложавой женщине. Та сдержано улыбается, глядя прямо в камеру. — Айдзава-сан, вы впервые решили дать комментарии по этому событию, которое потрясло всю Японию. Множество поклонников переживают за Кисе-сан. И поэтому нам бы хотелось, конечно же, узнать подробности о его состоянии.       Аомине косит взгляд на Кисе, тот сидит так прямо, словно палку проглотит, и, не мигая, смотрит в экран. Вновь хочется переключить, потому что странно смотреть на то, как обсуждают человека на телеэкране, когда этот человек рядом. До этого Аомине никогда не задумывался над публичной жизнью Кисе, над его другой — модельной — стороной. Повизгивающие девицы стали привычным шлейфом, что тянулся за Кисе, потому вскоре и его наличие воспринималось как должное.        — Мне бы не хотелось давать комментариев по этому поводу. Кисе-кун тоже не готов пока рассказывать.       Ведущая понимающе кивает и задаёт следующий вопрос:        — Когда же нас ждать самого Кисе-сана? Когда он возвращается к работе?        — Пока Кисе-кун хочет приостановить модельную деятельность.       Аомине вновь смотрит на Кисе, который качает головой и тихо говорит:        — Переключи.       Аомине автоматически щёлкает на кнопки и думает, что Кисе видимо совсем хреново, раз он решил оставить оба фронта: и баскетбол, и модельный бизнес. На экране мельтешат люди, идёт какой-то фильм — они попали на середину, — Кисе смотрит без особого интереса, но смотрит. Аомине пытается не думать.       Время течёт бесконечно медленно. Они оба молчат до тех пор, пока не приходит пора прощаться. Аомине до этого момента считает, что почувствует только облегчение, после того, как Кисе уйдёт, но когда дверь закрывается, внутри наступает какая-то пустота. Словно он должен был что-то сделать, но не сделал.               — Мне часто снится он, — говорит Кисе, когда в следующий раз приходит к нему. Он сидит на кухонном стуле, прижав ноги к груди и поставив подбородок на коленки. Перед ним стоит чашка с чаем, к которой он не притронулся. Чашка Аомине пуста.       Кисе выглядит таким же потухшим, бледной тенью того Кисе, который сиял раньше и не давал сиять никому другому в обыденной жизни. Сейчас он и двигается совершенно по-другому: сдержано, даже сковано и как-то дергано.       Аомине изучает его взглядом и молчит. Ждёт продолжения. Или не ждёт? Он ещё не уверен, что готов лезть в голову Кисе. Но ему явственно кажется, что Кисе необходимо выговорится. Не мозгоправу, который будет лечить, не друзьям, которые будут жалеть и сочувствовать, ни тем более семье. Из него, Аомине, идеальный слушатель: не задаёт вопросов и не кидается фразами, которые вызывают отчётливое отторжение.        — Суд на следующей неделе. Я не думаю, что хочу идти, — продолжает Кисе. — Не хочу снова его видеть.        — Не ходи. Твоё присутствие там ведь необязательно.       Кисе облизывает сухие губы, стискивает столешницу пальцами и смотрит в чашку, в которой отражается потолок и плафон люстры.        — Я хочу быть уверенным наверняка, что этого ублюдка посадят.       Аомине кивает. Он тоже хочет быть уверенным. И потому предлагает:        — Если хочешь, я могу сходить с тобой.       Кисе поднимает взгляд, и на мгновение в его глазах вспыхивает удивление, но моментально гаснет, снова превращая их в безжизненно-опустошённые.        — Знаешь, если тебе хочется этого, то уже хорошо, — задумчиво произносит Аомине. — Если бы тебе было всё равно, то тогда даже я бы стал беспокоиться.        — Почему? — скорее, автоматически, чем из искреннего интереса спрашивает Кисе.        — Потому что когда людям всё равно, тогда, мне кажется, пути обратно, к прошлой жизни, нет.        — Его и так нет. Вряд ли я смогу теперь жить такой же жизнью, как раньше, — отвечает Кисе, снова глядя в чашку.       Они впервые говорят о произошедшем. Аомине не по себе от этого разговора, но он ощущает, что даже ему он необходим. Чтобы разобраться в себе и, возможно, немного в Кисе. Потому что его безжизненное лицо совершенно убивает, заставляет нервничать и переживать ещё больше.        — Я думаю, рано или поздно у тебя получится выбраться из всего этого.        — Ты так уверен, — невесело хмыкает Кисе. И это одна из явных эмоций, которую он впервые проявляет.        — Конечно. Не могу представить, что ты перестанешь надоедать мне своим желанием одержать победу надо мной в баскетболе.        — Да уж…       Кисе наконец берёт кружку с уже давно остывшим чаем, делает глоток и вздыхает, переводя взгляд в окно. За ним уже стемнело, и кухня отражается в стекле. Кисе смотрит куда-то сквозь своё отражение и почти неслышно шепчет:        — Не думаю, что у меня получится.       Аомине не знает, что ответить, и предпочитает сделать вид, что не услышал. Кисе это устраивает.              В суд они идут вместе. Аомине сообщает Момои, что пропустит тренировку, та не спрашивает причины и понимающе кивает — наверняка Куроко ей уже сказал, с кем стал проводить много времени Аомине.       Кисе в процессе не участвует, его сторону представляют родители. Он же сидит в заднем ряду, пряча лицо в капюшоне. Слушанье открытое, поэтому людей достаточно: журналисты, поклонники и просто зеваки. Каждый понимает, какое наказание последует, но хочет услышать лично. Журналисты ещё желают растрепать об этом всему миру.       Аомине сидит на скамье рядом с Кисе почти вплотную. Он чувствует жар его тела сквозь ткань одежды и вот именно сейчас ловит себя на желании поддержать, ударить по плечу и что-нибудь сказать. Но дотрагиваться до Кисе сейчас боязно, а говорить слова поддержки Аомине так и не научился.       Кисе напряжён, натянут, как струна, и не сводит взгляда с высокого широкоплечего мужчины с неприятным лицом и колким взглядом. Кисе часто дышит и кусает губы, явно изо всех сил стараясь не паниковать. Но его выражение лица говорит лишь о том, что он готов в любую минуту сорваться с места и сбежать. Аомине в свою очередь, готов тоже вскочить, но не убежать, а дать по морде этому типу.       Внутри всё трясётся от негодования, кулаки сами собой сжимаются, и почему-то вспоминается Хайзаки. И тот раз, когда после матча Аомине лично дал ему по морде. А ещё за полтора года до этого, когда Хайзаки вышвырнули из команды. Кисе всегда приходилось невольно оберегать от таких идиотов, потому что Кисе в драке и борьбе бесполезен. Его «идеальное копирование» в ней просто не успеет сработать. Да и не подозревал он, что кто-то вообще может на него точить зуб. А Аомине подозревал, потому что таких, как Хайзаки, насквозь видел. И сначала он думал, что защищает Кисе от их нападок, потому что тот нужен команде Тейко целым и невредимым, но после его матча уже за старшую школу, за чужую команду, Аомине понял, что защищает по какой-то другой причине. Из инстинктивного желания, привычки и… Аомине больше не мог найти причины. Он не любил копаться в себе, потому попросту наплевал. Защитил, дал по морде наглому Хайзаки — и хорошо. Задумываться, почему он это сделал, в его планах не было.       И сейчас Аомине не задумывается. Он просто чувствует, что хочет опрокинуть этого ублюдка с непроницаемым лицом опрокинуть на пол и выбить из него всю дурь. И лишь только благодаря собственной силе воли сдерживается и сидит на месте.       Ублюдка сажают на семь лет. И этого кажется категорически мало, Аомине хочет большего, хочет если не смертной казни, то пожизненного. Такие не должны ходить по одной земле с ними. Сегодня он тронул Кисе, через семь лет ещё кого-то. Аомине не верил, что тюрьма таких людей исправляет. Но порыв раздражения от несправедливого наказания приходится потушить, потому что Кисе сидит рядом и цепляется пальцами за коленки. И по нему видно, что новость не приносит ему облегчения, которое он так ждал.       После слушанья они встречаются с родителями Кисе. Те благодарят Аомине, что неожиданно для него самого. Мать Кисе даже кланяется ему и тихо шепчет, пока Кисе односложно отвечает на вопросы отца:        — Я надеюсь, вы поможете ему. Психотерапия, кажется, бесполезна. Рёта совсем замкнулся в себе, — она вздыхает и грустно смотрит на сына. — Мне кажется, то, что он ходит к вам, должно помочь.       Аомине кивает и чувствует от этих слов огромную ответственность, падающую на плечи тяжким грузом. Столько весит материнская надежда, да?        Кисе отказывается ехать с родителями, явно не желая сейчас лишних контактов, и вопросительно смотрит на Аомине. Тот говорит, что до вечера Кисе побудет у него, и уверяет, что сам лично посадит в такси. Кисе сейчас не ездит один в общественном транспорте и не ходит по улице в одиночестве. Он пользуется или такси, или берёт с собой кого-то в компанию.       Дома они вновь включают какой-то фильм, в смысл которого Аомине даже не пытается вникнуть. Он сидит на диване и смотрит в экран, мелькающие картинки не играют никакой роли в мыслительном процессе. Аомине размышляет над тем, что делать дальше. Ведь так не может продолжаться постоянно. В начале недели он вновь говорил с Куроко, но тот так же растерян и не имеет вариантов для разрешения этой проблемы. Аомине чувствует, что сейчас слишком многое зависит от него самого, от его слов и действий. Но ему сложно что-то предпринять. Инстинкты не работают, а понимать людей так глубоко, как нужно, он не умеет. Он — худший человек, к кому можно обратиться в такой ситуации. Но Кисе раз за разом приходит именно к нему.       Из мыслей его вытягивает внезапное касание к коленке. Аомине едва удерживает тело от того, чтобы вздрогнуть, и переводит недоуменный взгляд на Кисе. Тот всегда сидит на полу, когда они смотрят телевизор, потому что на диване слишком тесно и есть вероятность коснуться друг друга. Сидит недалеко, но так, чтобы ненароком не дотронуться. А сейчас прислонился щекой к ноге Аомине и… спит. Вымотавшийся за день эмоционально, Кисе просто не в состоянии бороться с усталостью.       Аомине боится пошевелиться, боится даже вздохнуть лишний раз и смотрит, смотрит, смотрит. Тело затекает через минут десять. Ногой нестерпимо хочется пошевелить, но всё нутро Аомине кричит о том, что этого нельзя делать. И он продолжает сидеть, не двигаясь.       Когда Кисе просыпается и резко отодвигается, с опаской глядя на Аомине, тот притворяется, что тоже уснул, чтобы не сделать хуже, чтобы не отдалить от себя Кисе, который невольно позволил себе то, чего боялся сейчас больше всего на свете.              Касания для Кисе превратились в угрозу. В любом из них он ощущает желание его тела, посягательство на него и похоть. Гадливое ощущение неправильности восприятия давит на мозг, но Кисе не может сопротивляться. Он стал носить только одежду с длинными рукавами, отшатывается от матери, которая хочет поправить ему воротник, и чувствует, что каждый раз к нему подкатывает чуть ли не истерика. Панический страх, с которым у него нет сил бороться.       Психотерапевт не помогает. Огава-сенсей задаёт много вопросов, но Кисе нечего ответить. Он не может говорить о том, что случилось. Воспоминания даются слишком сложно, и он запечатывает их внутри себя, но они острой болью давят изнутри, режут и вспарывают. Огава-сенсей говорит, что ему нужно вспомнить, нужно пережить и забыть, выкинуть это всё и начать жить дальше. Кисе замыкается в себе ещё больше и отказывается ходить на приёмы. Родители перестают уговаривать, но остаются в Токио. Провождение времени с Аомине Дайки положительно влияет на их сына — им так кажется. Поэтому они идут на эту уступку и позволяют Кисе делать то, что ему нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. Насколько это возможно в этой ситуации.       Кисе не думает, что Аомине ему поможет чем-то. Просто тот не задаёт вопросов, мало говорит и находится рядом. Кисе не может оставаться в одиночестве, в его голову сразу настойчиво лезут мысли, от которых он хочет избавиться, поэтому он отчаянно ищет компании. Той компании, которая не будет тяготеть к эмоциям вроде сочувствия. Аомине отлично подходит для этого. И Кисе рад, что бывший сокомандник принимает такие условия их общения.       Рядом с ним Кисе чувствует себя в безопасности. Это иррационально и неправильно, странно даже как-то, потому что их с Аомине ничего, кроме баскетбола и одной команды в прошлом, не связывало. Но в компании с ним Кисе становится спокойнее.       Вместе с этим он понимает, что ему нужно двигаться дальше. Что нельзя вечно сидеть в Токио, что рано или поздно придётся возвращаться в Канагаву и начать жить своей жизнью. Что нельзя быть рядом с Аомине всё время, потому что они, по сути, никто друг другу. Даже друзьями сложно назвать. Но с каждым разом уезжать в гостиницу, где они с матерью живут, становится всё труднее.        — Собираешься возвращаться в баскетбол? — спрашивает Аомине, когда Кисе вновь приходит к нему.       За окном сгущаются сумерки, они сидят на кухне и ковыряют лапшу быстрого приготовления. Кисе замирает с палочками в руках и молчит несколько секунд. И медленно отвечает:        — Я пока не готов, — он молчит несколько секунд и добавляет: — Ты ведь знаешь о моей проблеме. Баскетбол контактный вид спорта.       Аомине кивает и отправляет порцию лапши в рот. Задумчиво пережёвывает и предлагает:        — Я думаю, может, пойдём пошвыряем мяч?       Кисе хмурится и уже готов отказаться, потому что даже к прикосновениям от Аомине не готов, но не успевает. Аомине моментально продолжает мысль:        — Просто покидаем в кольцо, не один на один.       И Кисе соглашается. Он хочет ощутить в ладонях шероховатую резину мяча, услышать его стук о землю и попасть в кольцо.       Площадка находится в квартале от дома Аомине. На улице уже почти темно, но над кольцом горит фонарь, выхватывая из вечернего полумрака круг света. Этого достаточно для того, чтобы просто забрасывать мяч в корзину. Раньше этого было достаточно для того, чтобы и полноценно играть один на один. Они с Аомине во время обучения в Тейко зачастую выходили играть по вечерам на уличные площадки, а не довольствовались только спортзалом.       Кисе берёт в руки мяч, гладит его ладонью и неожиданно для себя чувствует злость. Злость на себя и на того ублюдка, который разрушил его жизнь и заставил разлюбить даже то, чему принадлежит вся душа, всё тело Кисе. Пальцы сжимают мяч сильнее, а в глазах появляются злые слёзы. И Кисе кидает.       Один раз. Второй. Мяч стучит о землю, потом о корзину, вызывая почти физическую боль, разрывающую грудь. Воспоминания вспарывают сознание, и Кисе задыхается, когда они рушат старательно выстроенную плотину.       Картинки мелькают перед глазами так явственно и часто, что Кисе, стараясь избавиться от них, всё яростнее швыряет мяч. Всё чаще он не попадает, и тот отскакивает от щита. Его ловит Аомине, который внимательно следит за Кисе, и кидает обратно.       А Кисе готов рыдать от безысходности, потому что ему больно и страшно. Потому что воспоминания продолжают литься. И Кисе видит перед собой омерзительное лицо, почти физически чувствует, как его касаются, разрывающие толчки внутри себя, и горячие слёзы, которые льются по щекам. Слёзы обиды, боли, отчаяния. Осознание собственной ничтожности и беспомощности убивает. И Кисе помнит, что ему хочется умереть.       Он никогда не задумывался о том, что с ним может произойти подобное. Что то, о чём говорят в новостях, действительно существует. И что люди вокруг могут быть по-настоящему опасными. Кисе не дурак и не наивный дебил, не избалованный мальчишка. Он просто всегда верит в то, что люди лучше, чем о них принято думать. И Кисе ошибается. Он понимает это только тогда, когда оказывается связанным и обнажённым. Униженным до такой степени, что жизнь кажется бессмысленной.       Кисе не помнит, как ему удалось сбежать. И сбежал ли он сам. Он лишь явственно помнит, как отказывался сдыхать в той небольшой комнате, где его держали. Где угодно, но только не там. Не хотел, чтобы и над его трупом измывался этот псих, у которого вся комната была обклеена фотографиями Кисе.       Мяч стучит громче и громче, каждый удар о щит сопровождается рычанием Кисе, который сдерживает в себе все те эмоции, которые старался похоронить всё это время. Которые не хотел выпускать на волю, потому что тогда бы снова почувствовал себя таким же слабым и отчаявшимся мальчишкой, у которого и шанса нет противостоять.       Кисе срывается и падает на колени, когда мяч наконец попадает в корзину. Кисе закрывает лицо руками, чувствуя, что лицо мокрое от нежданных слёз. Он ненавидит плакать, но слишком слаб для того, чтобы уметь сдерживать себя. Ему невыносимо стыдно перед Аомине за эту слабость. За то, что позволил себе эти эмоции перед ним. Но не может остановиться. Его колотит, кровь бурлит, сердце грозит вывалиться на асфальт, а Кисе не может прекратить это, не может заставить себя успокоиться. И сглатывает солёный ком в горле, кусает губы и рыдает взахлёб.       Аомине стоит в стороне и смотрит. В груди щемит, и по телу разливается тоска. Ему тоже больно, невыносимо больно смотреть на Кисе. Но вместе с этим Аомине испытывает облегчение. Инстинкты не подвели, когда он положился на них, предлагая покидать мяч. Когда любишь баскетбол, любишь так, как его любит Кисе, как любит он сам, то только он способен вернуть тебя в колею, пусть и с такими страшными последствиями. Аомине выжидает, когда буря стихает, и Кисе лишь тихо хлюпает носом, продолжая сидеть на асфальте, опустив голову.       Он подходит к нему, опускается рядом и протягивает руку.        — Пойдём домой.       Кисе поднимает на него воспалённые, покрасневшие и больные глаза, смотрит несколько секунд в полном замешательстве, а после уголки его губ легонько дёргаются. И он кладёт свою ладонь в чужую, уверенно сжимает и следует за поднявшимся Аомине. Сейчас он ощущает лёгкость, горькую на вкус, но лёгкость. Словно он освободился от тяжёлой ноши, скинул её, оставил в прошлом.       Аомине думает, что впереди ещё много шагов, которые Кисе нужно сделать для того, чтобы снова чувствовать себя самим собой, вернуться к привычному ритму и перестать бояться. Но самый главный уже сделан. И ладонь в его руке только подтверждает это.