Утомлённая и Мёртвая.

Часть VI. Ужас и удовольствие. Анорексички ассоциируют себя с бабочками — лёгкими, невесомыми, с цветными полупрозрачными крылышками, словно сделанными из тончайших нитей самого нежного материала, через которые солнце пропускает свои лучи и окрашивает их в более яркие краски. Бабочки взлетают и порхают с небывалой простотой, тянутся к солнцу и растворяются в яркие, постепенно становящиеся блеклыми, пятна. Так и девушки с таким психическим заболеванием растворяются в своей болезни, сливаются с ней. И тут уже два выбора: либо они — её, либо она — их. Булимички не ассоциируют себя ни с кем. Никаких бабочек, эльфов, котиков и прочего. У них есть горькая правда и два пальца во рту. Иногда — чёрный юмор, насмешка над собой и над своей болезнью. Они не так сильно зациклены на отвращении к еде, многие просто живут и не обращают внимания на последствия булимии. Начинается-то всё от одного и того же. От одного желания. От одного стремления. От одного комплекса. А потом это всё цветёт, как плесень на испорченном хлебе, с такой же скоростью и таким же прогнившим, трупным запахом от умерших надежд на хорошее и сильное здоровье. Суицидники сравнивали себя с ангелами, мечтающими выбраться из клетки под названием «реальная жизнь» и вернуться домой, на небеса, после смерти. Они режут себе руки, выпуская вместе с кровью сильную моральную боль, что месяцами копится внутри разрушающей себя плоти. Они глотают таблетки горстями, потому что это один из немногих способов убить свои сильные эмоции и включить ту спасительную апатию, что на самом деле с каждым днём тянет тебя всё глубже в свой придуманный мир и запирает там, замыкает в себе. Кто-то выдерживает, кто-то — нет. Я ассоциировала себя со стеклом. Он бывал и хрупким, и прочным, и тонким, и толстым, и мутным, и прозрачным, и цветным, и монохромным. Каждый выбирает себе именно такое, какое ему было нужно. И я подстраивалась под того человека. В последнее время. Хочешь, чтобы я говорила загадками? Хорошо. Хочешь искренности? Пожалуйста! Хочешь скромности? Получай. Хочешь открытости? Как пожелаешь. Хочешь правды в лицо? Ты уверен, что это правда? Последний — перед обычной больницей и окончательным решением отправить меня в психиатрическую клинику на продолжительное лечение — приступ у меня случился в первый день учёбы после долгих каникул. Кстати говоря, сами каникулы пролетели как-то пусто и одиноко: я спала днём, мало общалась с друзьями, а ночью смотрела различные фильмы, заставляющиеся задуматься о жизни и мотивирующие на пять минут, но не больше, изредка делала что-то для лицея, например, ближе к утру будила родителей игрой на фортепиано, разминая постепенно отвыкающие пальцы, а потом извинялась перед ними и шла спать, зависала в Facebook и на Tumblr, кидала свои ночные сэлфи с едой и сигаретами в Instagram, иногда набивала желудок на полную и запивала таким количеством чая, что живот начинал болеть и требовал отдыха. Тогда я снова включала сериалы «Бесстыжие» или «Молокососы» и засыпала под матерную ругань главных героев. Таблетки принимала уже по привычке, лекарства остаются лекарствами, даже если ты живёшь ночной жизнью. И всё чаще задумывалась об их пользе. Они действительно помогают? Или мне кажется? По крайней мере, той обречённости и желания выброситься из окна, как осенью, не было, да и вода уже не так сильно манила к себе, она потеряла краски и цвета, осталась прозрачной гладью между каменными домами. В ней было хорошо помыть руки — если любишь липкие солёные склеившиеся пальцы, м-м-м, «потрясающе», как я «рада», что от соли со мной происходит такая чертовщина, — но не более, уж точно не утонуть или найти очередной труп. Поэтому, благодаря такому ленивому (и действительно потрясающему!) отдыху и медикаментам, в лицей я пришла почти счастливая. О, как я даже была рада встретиться с друзьями, обнять каждого и каждую и пойти с ними, как будто так и надо, в класс, чтобы уже там, сидя на своих местах, обсудить прошедшие дни. Мне казалось, нет, не так, я надеялась — это будет один из самых крутых и приятных дней в моей жизни, но, чёрт побери, не всё так просто. Виолетта и Аличе в первый же день отвели меня в женский туалет, сверкающий чистотой, как ваза семьи делла Рокка из «Одиночество Простых Чисел», и Али подправила мне стрелки консилером, которые я по своей глупой случайности немного размазала впервые в жизни. Виолетта подкрасила губы, в шутку хотела чмокнуть зеркало, или ту часть, которая осталась после него после драки в прошлом году из-за Джунио, улыбавшемся с насмешкой и раздражением одновременно при одном упоминании об этой истории. Мы были готовы. Мы были красивы. Мы могли свернуть всю консерваторию к чертям. Во время перемены я ничего не ела, не пошла никуда с ребятами, а села на подоконник в коридоре и включила «Artica». Грустно так, завывающе, словно ледяной ветер с кристаллами снега проникает через наушники и засыпает всё, что окружает тебя, белой холодной пылью, эффект которой схож с эффектом от кокаина: проще говоря, «кроет не по-детски». Но кокаин был стимулятором, а эта группа — транквилизатором. И холодно так сразу, морозно, хочется завернуться в тёплый плед и лежать только под ним, чтоб никто не доставал ничем, никакими расспросами, просто вот свернуться в тёплый клубочек, прихватить еды и тёплых напитков, включить что-то приятное слуху и глазу и наслаждаться этой метелью, что постепенно становится всё больше и больше, засыпает тебя изнутри, не касаясь внешней оболочки. После перемены мне стало дико холодно. Я буквально чувствовала, как корка льда зарождается на пластине между рёбрами и распространяется по костям, тонкими нитями прикасаясь к мышцам, смешивается с кровью и пускает в сердце холодную воду. Я потёрла руки друг о друга, чтобы согреть их, потом просто схватила себя за плечи и сжалась в комочек, легла лицом на парту. Учительница — в тот момент у меня вылетело из головы имя синьоры — заметила, наверное, но так ничего и не сказала. У меня скрутило живот. Нарастающее внутри чувство паники и страха становилось всё сильнее, оно как вакуум обволакивало меня, и я почувствовала, что трясусь, не в силах контролировать это. Я подняла голову. Перед глазами всё плыло, а тело дрожало. И холодно. Боже, как же холодно и страшно. Это инфаркт? Инсульт? Я приняла слишком много таблеток? Передоз? — Морто? Синьорина Морто? «Синьорина мертва, — мрачно подумала я. — Лия Морто мертва, ха-ха, какая ирония». — Я... можно выйти? Онемел язык. Я не чувствую. Я это сказала? Точно? Я что-то сказала? Я не могу говорить. Я не чувствую себя. Помогите. Я не понимаю. Я не чувствую себя. Помогите. Я не понимаю. Я не чувствую себя. Помогите. Я не понимаю. Я не чувс... Стоп. Помогите. Они не должны видеть меня такой. Почему время такое медленное? Они смеются? Они осуждают? Они толкнут меня так, чтоб я разбила голову? Разбить голову? Угол такой острый. Я не смогу дойти. Мои ноги? Я их не чувствую. Я умираю? Иди, Лия. Дыши, Лия. ...Морто. Встаю. Вытираю ладонями мокрое от внезапных слёз лицо, делаю пару шагов. Туман, везде туман. Мне страшно передвигаться. Страшно что-то делать. Мне кажется, что вон там, за окном, стоит Смерть и в упор смотрит на меня. Стоит мне отойти от людей — она накинется и пронзит косой горло. Она рядом. Она близко. Я кошусь на неё, пытаясь понять, смогу ли убежать. Она улыбается — огромные зубы, острые, готовые пронзить горячую плоть и слизать молодую кровь. Шаг. Ещё. И я понимаю, что не могу идти. И ничего не слышу. Блюю прямо на свои чёрные «super-skinny» джинсы с дырками на коленях и бедре. Блюю непонятно чем, белой пеной. Я задохнусь? Продолжаю обхватывать себя руками, пока кто-то хватает меня за талию и ведёт куда-то. Ничего не осознаю. Плачу. Трясусь. Боюсь. А чего — непонятно. Кто-то держит мне волосы, пока я выдавливаю из себя остатки рвоты над раковиной в женском туалете. Вместе с соплями и слезами. Не могу прийти в себя. Мне умывают лицо, а я продолжаю рыдать, сажусь на холодный кафель и плачу, плачу, плачу. Мне страшно. Мне очень страшно. Мне кажется, что все надо мной смеются, а кто-то наблюдает и издевательски увеличивает мои мучения. Я стону от внутренней боли, пульсирующей около сердца, и не могу вымолвить ни слова. Прячу лицо в ладонях, чтобы закрыться от реального мира, что так сильно давит своей тяжестью, что так унижает перед теми, кого я ненавижу, кого я боюсь, кого я стесняюсь, что так сильно раздражается от моего присутствия, от моего дыхания, от моих движений. Всё против меня. «Я позвоню её матери», — слышу я из-под воды в голове, затопившей всю мою голову и лишившей реальности, знакомый обеспокоенный голос. Матери? Моей? Зачем? Что она сделает? Придёт и сменит свой нежный домашний тон на холодный оттенок психотерапевта? Но поможет ли мне это как-то? ...нет. — Пожалуйста, нет, — шепчу я, чувствуя, как тяжело разнимать слипшиеся сухие губы. Онемевшие. Наверняка белые. Как и всё моё лицо. Наверное, я сейчас похожа на полотно — бледное, блеклое, пустое, на котором можно нарисовать что угодно, любые жесты, любую мимику, которое ждёт правильной кисти, дабы изобразить жестокость под жёстким контролем автора или нежность влюблённого сердца одержимого своей работой художника. — Лия, она тебе поможет. — Нет-нет-нет. Просто... — Выведи её оттуда, — говорят куда-то в сторону, — позови медсестру и психолога. — Зачем? — закусить бы губу. Не получается. Всё онемело. Мне кажется, я превратилась в холодную статую, которую никто уже не превратит в человека. ...толстое стекло обрастает вокруг замёрзшего тела, нарастает глыбами и холодом образует вакуум, защиту от внешнего, пугающего мира. Не могу мыслить нормально. — Лия? Эй, Лия! Холодные пальцы к пульсирующим болью вискам — да, так легче. Намного легче. И мягче. Кровь чувствует внутренний лёд, ментально поступающий и остужающий её, и перестаёт кипеть, превращается в спокойную застывающую жижу. Сидеть бы так вечно — в наступающей апатии, накрывшей как купол оголённые мысли. В таком уюте, в таком спокойствии. Никого не видеть и не слышать. И даже паника медленно отступает, уходит, спрятав свои когти под полотно, сотканное из страха, стресса и переживаний. Всё уходит. А я — остаюсь. Стоп. — И что это было? — Мне просто стало плохо. Вздох. — Это повторяется уже какой раз? Пятый? За второй месяц? — Я забыла принять лекарство. — Сколько ты пропустила? Стоп. Глаза в пол. — Неделю. — И почему же эта миловидная синьорина забыла на целую неделю о назначенном лично твоей матерью курсе лечения? Хотите просто так тратить её деньги на таблетки, а потом не думать про них, чтобы приходить и рассказывать мне об очередном приступе? Тебе так нравится строить из себя жертву? — Синьора Фалуччи... Я хотела сказать: «Какого чёрта Вы позволяете себе так разговаривать со мной? Какого чёрта выделываетесь, как высокомерная сучка, которой не хватает внимания? Какого чёрта я вообще сижу у Вас и за каждое слово, уже и не важно, правильное или нет, глотаю оскорбления, как будто я прихожу сюда лишь для того, чтобы унизиться ещё больше и выпросить антидепрессанты, словно наркотики, словно я жить не могу без этого химического дерьма, которым Вы и мать меня пихаете, думая, что я от этого заживу грёбанной счастливой жизнью, нет, чёрт побери, это не так!» Стоп. — Да, Лия? — Этого больше не повторится. «О да, ты, умная маленькая девочка, послушная, как овца, забитая хозяином, не видящая и не знающая ничего, кроме убого насилия, ты, стеснительная скромница, настолько нежная и ранимая, что не дай бог тебя тронуть, так сразу твоя тонкая душевная организация рассыплется на кусочки, словно осколки разбитого стекла. О да, ты, худая убогая девочка, молчаливая и закрытая, как аутист, с другим видением мира. Умеешь говорить умными словами и разбрасываться длинными эпитетами и сравнениями? Ха! О да, ты, разговаривающая сама с собой, поделившая свою внешнюю оболочку и свой характер на две разные части, постоянно спорящие друг с другом, которые так и не смогли ужиться в одном хрупком теле, ты, блин, ты, это всё ты. Винишь во всём психолога? А кто загнал себя в такой ад, что сама не можешь выбраться? Посмотри на себя, ничтожество. Думаешь, худая, вся такая мрачная, так тебя должны за это втайне обожать? А вот и нет. Максимум — посчитают странной и постараются держаться дальше. Потому что ты не достойна восхищения. Ты — ничто. Ты — дерьмо, смешанное с грязью на подошве кед твоего любимого Данте. Ему плевать на тебя, пойми. Им всем плевать. Сдохнешь — и не вспомнят. Думаешь, будут писать о том, какой ты хороший человек? Нихрена подобного. Забудут. Вычеркнут. Убьют, если не умрёшь сама. Закидают камнями. Предадут. Ты этого хочешь? Хочешь боли? Хочешь почувствовать себя униженной? Нравится роль жертвы?» Стоп. Унижение — не стимул стать лучше. Голос моей внутренней дамы в чёрном был грубым, язвительным, высмеивающим, но он был нереальным, он существовал и расцветал только внутри. Не дам ему заполонить всю себя, своё тело чёрной густой жижей, отравляющей психику, ухудшающей моё и без того не очень хорошее состояние. Это не шизофрения. Это — потребность быть живой. И я смогу победить этого демона внутри меня. Мне нужны только нож и пластырь. Стоп. — Так Вы выпишите мне новые лекарства? Стоп. Прозак, или, как его называют ещё, флуоксетин действовал только тогда, когда я выпила штук шесть за раз — быстро, одним махом, запивая холодной водой, морщась от неприятного привкуса. Тогда наступала умиротворённость и некая душевная теплота. Мир не становился светлее, нет, но мягче и спокойнее — да. Чёрные глубокие оттенки заменялись серым, почти незаметным, реальность теряла яркие краски и расплывалась туманом перед мутным взором. Всё сразу было проще. Проще и легче. Меня не мучали неприятные мысли, не терзали желания причинить себе вред или покончить жизнь самоубийством, не преследовали надуманные унижения, тени страхов и приступов прятались, выжидая своего часа, за тёмной оболочкой действующего лекарства. В тот день, получив нужные бумаги и позвонив Виолетте, чтоб рассказать, что было на сеансе, что сейчас у меня всё хорошо, что завтра я приду спокойная и счастливая, что подобное вряд ли повторится, я напросилась к Кармине, которую после Рождества так ни разу и не видела. Она пообещала угостить меня вином и домашней выпечкой — булимия вынуждала её относиться к еде с обожанием, подчиняться голоду, заставляла готовить в огромных количествах, съедать всё за раз, а потом стоять на коленях перед унитазом и выплёвывать продукты вместе с желчью и кровью. Её желудок уже давно нуждался в лечении, но она отвергала это и не хотела помощи. Готовила она и впрямь божественно. Её сладкие капкейки с шоколадной крошкой были намного вкуснее горьких лекарств, но удовольствия от таких вкусностей — намного, намного больше, словно кто-то подсыпал в еду гормоны счастья, и в желудке они растворялись, разнося огромное удовлетворение по крови, поступающей в мозг. Вино, любезно предоставленное Карминой, развязало язык, и я в красках и сильных эмоциях расписала ей произошедший день, акцентируя внимание на чувстве паники и потерянности, а потом грязными словами обосрала психотерапевта и психиатра, которым было плевать на состояние их пациентки, пока она платила деньги за лечение психических заболеваний, что никак и не думали ни уходить, ни приближаться к ремиссии. Одни рецидивы, так? Одни рецидивы... Кармина извинилась и вышла из кухни. Опалённая алкоголем, я решила ей помочь и в последующие несколько минут держала ей волосы. — Разве твоя фигура стоит этих страданий? — спросила я её позже, когда мы обе решили покурить и выпить чёрный крепкий кофе. — Ну если бы у меня были такие же параметры, как и у тебя, я бы не парилась, — немного обиженно ответила она. — Как ты, кстати, худела? — Я с рождения худая. — С рождения? В Италии? Худая? — хмыкнула Кармина. — Даже у меня мама полная, постоянно удивляется, в кого у меня такая фигура. Серьёзно, ты никогда не худела? Как ты питаешься? — Я поправляюсь на пару килограмм, когда ем много в течение нескольких недель. Но обычно мне хватает пары бутербродов на весь день. Ночью, правда, много ем, но уже реже. Кофе часто пью... В общем, не знаю, как объяснить, не ограничиваю себя ни в чём, но ем мало. — Как же я завидую тебе... — вздыхает так грустно, словно я только что лишила её последней надежды на что-то светлое с благополучным исходом. Она молчала несколько секунд, а потом, видать, её прорвало, и мысли стали агрессивнее, они нуждались в том, чтобы быть высказанными. Она нуждалась быть услышанной. Её история нуждалась быть рассказанной. Со страстным нервным возбуждением Кармина продолжила: — Знаешь, как мне всё это надоело! Заколебало жрать как свинья, набивать живот этой гадостью, а потом либо рвать жопу над унитазом, либо глотку! Знаешь, каково этого, когда ты постоянно видишь в себе недостатки! Знаешь, как задолбало держаться-держаться-держаться, а потом шариком на пузе катиться к чёртовому туалету! Задолбали эти калории, белки, углеводы, жиры, всё задолбало! Хочу уже узнать, что у меня рак четвёртой степени, чтобы обожраться и кайфовать. Не бояться потолстеть. Как же я устала от всего этого, знала бы ты. А ещё эти тупые однокурсницы: «Ой, ты опять в туалет? С тобой всё хорошо?» Нет, конечно, но тебя это, блин, не касается! Как же всё достало, чёрт побери, как же всё достало. Всем же плевать! Нет, Кармина то, Кармина сё, Кармина самая красивая в третьем классе, Кармина самая творческая, Кармина самая стройная... У Кармины нет друзей, Кармина подражает Эффи из «Молокососы», но Кармина слишком слаба, чтобы постоянно сдерживаться! Кармина, блин, тоже человек! Достало быть героиней британского второсортного сериала, хочу быть чёртовой Карминой. Но всем, блин, плевать! Я даже не могла придумать, что ответить. Просто обнять её? Или не поможет? Я затянулась второй сигаретой, ощущая полную беспомощность и желание помочь, но невозможность это сделать. Как можно дать ей понять, что я всегда готова поддержать и выслушать её, несмотря ни на что, ведь сейчас она стояла рядом со мной и, возможно, впервые в жизни так искренне срывалась на кого-то, повествуя о своих настоящих чувствах. Но я не могла. Просто не могла ей помочь. — Спасибо, что выслушала, — устало откликнулась она после очередного молчания. — Может, тебе уехать отсюда? Ну, я слышала историю о девушке, которая вылечилась от булимии, когда переехала в другой город. — Ага, сейчас, — саркастично и почти истерично. — Хрена с два отпустят. Сами сваливают куда хотят, а квартира-то на мне. Спасибо, хоть платить не надо, только на еду и сигареты трачусь. — Один раз меня отвезли в Вульверхэмптон... — Это вообще где? — Англия, недалеко от Лондона. — И что ты предлагаешь? Честно — хреновой это было идеей. В Вульверхэмптоне всё началось сначала. Вульверхэмптон — город, насыщенный атмосферой затемнённых домов и недружелюбных людей. Когда ты рождаешься в Венеции, ты с младенчества привыкаешь к влажности в воздухе, что слизью оставляет след в твоих лёгких и оседает там, как пыль на столе, но в Англии, даже несмотря на постоянные дожди и холодные туманы, похожие на тонкую паутину из серого волокна, что так заботливо облаком ветер принижает к земле, ты чувствуешь лишь необъяснимую сухость под рёбрами, словно у тебя кашель, и ты никак не можешь избавиться от него. Комок в горле от волнения и холодного ветра приобретает вполне реальную форму, и я отхаркиваюсь желтым гноем со связок. Родители покупают мне пачку Мальборо за десять фунтов, и я закуриваю около магазина при них под Bauhaus. Мир сразу становится приятнее. Крепкий английский табак, британская панк-рок-группа, и мрачные здания словно застрявшей в Средневековье Англии. Я насчитала несколько готических построек и церквей с уклоном в традиционную готику. Люди казались какими-то отчуждёнными, закрытыми, даже грубыми, на мои гриндера и драные колготки некоторые слишком пафосные джентльмены и леди смотрели с неким презрением, словно я была грязной чёрной вороной среди изысканных белых лебедей с приподнятыми тонкими шейками. Для себя я отметила одну небольшую компанию, в которой девушки были типичными представительницами «Tumblr-girl» в джинсовых куртках, шортах с завышенной талией, кислотных футболках, чулках и Мартинсах. Не все, конечно, но такие были. Человек в этой компании было семь от силы, они сидели на фонтане, кто-то курил, кто-то пил кофе из «Starbucks», две девушки фотографировали свои ноги, кофе и сигареты. Наверняка для Instagram. Действительно, а почему бы и нет? Будь у меня не такая заниженная самооценка, я бы тоже выкладывала не только Венецию, но и свои сэлфи (по крайней мере, чаще, чем я это делаю сейчас, только тогда, когда стрелки получаются более-менее ровными) или фотографии в полный рост, или фото с друзьями, или ещё что, но пока мой профиль в Instagram — это чёрно-белая Венеция вперемешку с сигаретами и порой вкусной едой. Ну, иногда своё лицо там мелькает, да. Например, как это было на каникулах. Мы сняли небольшой пентхаус почти на самой окраине города у милой пожилой пары, которая почти всё время проводила в своей комнате, смотря телевизор, и почти не тревожила нас. Миссис и мистер Грин, вроде так их звали. По рассказам женщины, я знала, что их дети и внуки переехали в Лондон и теперь проживали там, изредка навещая старушку и её мужа. Вечерами она выходила на кухню, заваривала мне самый вкусный чай с молоком, который я когда-либо пробовала, и с ностальгической грустью вспоминала свою молодость и того красивого парня с обворожительной улыбкой и вспыльчивым характером, который сейчас сидел в соседней комнате и перечитывал детективный роман Агаты Кристи. Домик был маленьким, двухэтажным, но ухоженным: стены нейтрального бежевого цвета, чистое дерево, висели маленькие картины с изображением природы и несколько фотографий молодых людей. Моя комната располагалась на втором этаже, тоже маленькая, в которой умещалась кровать, шкаф, огромный пылесос и письменный стол с принтером и ноутбуком. Вещи я не раскладывала, они остались в чемодане. По соседству располагалась чистая ванная с кафельным холодным полом и зеркалом на половину стены. Окно закрывали толстые жалюзи, не пропускающие ни лучика уличного света. Бордово-алый ковёр тянулся по лестнице, как ярко-кровавая река, в которой можно запросто утонуть и задохнуться от нехватки кислорода. В коридоре на первом этаже валялись сумки и наши рюкзаки. В гостиной стоял большой плазменный телевизор и два тёмно-синих дивана рядом с камином. На тумбочках цвели пастельно-зелёные цветы с толстыми стеблями и нежно-пушистыми листьями, мягкими и напоминающими мягкий ворс. Композицию завершал сервант с кучей хрустального блестящего сервиза. На самой же кухне опять уместились растения, блестящая от чистоты плита и небольшой холодильник со списком дел и продуктов, которых надо было купить. Ванная была и на первом этаже, но уже поменьше. Над входной дверью висела табличка: «Независимо от дорог, которые мы выбираем, наша суть приведет нас к одному концу». Как позже я узнала, это была цитата О. Генри (клянусь, так и пишется!), известного американского прозаика. В принципе, в этом городе я особо ничего и не делала. Ходила по кофейням, оценивала кофе, иногда фотографировала местность и выкладывала это в Сеть, гуляла по вечернему Вульверхэмптону, слушала истории от миссис Грин поздней ночью за чашкой чая и пыталась убежать от своих воспоминаний, от своей внутренней «я», от самой себя. Пытаясь практиковать свой средний British English, говорила только по-английски, путаясь в словах и грамматике, и с ужасным акцентом. Никаких знакомых за первые несколько дней там и не появилось. С соседями никто не желал общаться, а мать с отцом ходили по достопримечательностям, не желая меня впутывать в различные неинтересные экскурсии, позволяя мне самой изучать те места, куда я хотела пойти. Часто я путалась в названиях улиц и домах, порой совершенно забывая, куда мне надо идти. И тогда меня выручали английские подростки. Взрослые говорили слишком быстро и указывали в совершенно непонятном направлении, а девушки и парни доставали телефоны и с помощью Гугла медленно и долго объясняли нужное направление. Милые. Они были очень милыми. Я действительно хотела, чтобы всё было хорошо. Но депрессия не отпустит просто так. В самолёте она поглаживала по голове, впутываясь своими длинными пальцами в мои волосы, во время прогулок она пряталась за домами и резко выпрыгивая передо мной, из-за чего у меня случалась паническая атака, и я задыхалась, с трудом сдерживая рвущуюся наружу истерику. В комнате она ложилась рядом со мной, обнимала со спины и дарила свои ночные кошмары, после которых я долго приходила в себя и пыталась понять, где реальность, а где нет. И, в конце концов, я не выдержала. Впервые я начала резаться именно в Англии. Кухонным острым ножом. Толстые шрамы. Очень. И кровь. Её действительно было слишком много, она каплями стекала в раковину, а отражение в зеркале злобно ухмылялось мне и требовало больше. Оно хотело, чтобы я разбила стекло, разбросала вещи, била стены кровавыми руками и орала на всех. Ему нужна была жестокость. Истерика. Эмоции. Оно питалось ими, забирало в себя и не хотело отпускать мою израненную плоть и болезненные мысли. Но это была не я, это существо — не я. Оно жило отдельно от моего тела и проявлялось только в затмениях разума. Живой я была ему или ей не нужна, оно хотело видеть меня мёртвой. Оно хотело высосать мою душу и повесить её как трофей на стенку своих побед по доведениям людей до суицида. Когда кровь остановилась, когда я отмыла и отнесла нож, оно попросило сделать ещё несколько порезов. А мне ничего не оставалось, кроме как убежать. Я распахнула дверь и вышла в почти полную темноту, местами освещаемую жёлто-оранжевыми фонарями. Холодный ветер сразу же растрепал волосы, веером разлетевшиеся по лицу и плечам, и я как-то горько усмехнулась. Ночь не помогла решить проблемы. Надо было идти. Не знаю. Куда. Вперёд. Идти. Я закурила. Не знаю. Иди. Двигайся. Не думай. Кури. Я шла вперёд с сигаретой, чувствуя себя героиней депрессивного фильма, над которым стоит задуматься. Но правда была в том. Что это не фильм. Поблуждав минут сорок по ближайшим районам, я поняла, что в данный момент, когда я одна в незнакомом городе с плохим знанием языка, мне нельзя оставаться в одиночестве, хотя так и тянуло сделать музыку погромче и идти, пока не устанут ноги. Но разум внушал, что так было бы очень и очень неправильно. Ну и я боялась полиции, хотя время — девять часов вечера — ещё считалось детским. Ну. Для не особо строгих родителей, например, как мои. Тем не менее, что-то плотно засело в голове, что-то, подгоняющее мысль найти компанию и провести с ней пару часов, чтобы не концентрироваться на толстых воспалённых порезах, некоторые из которых из-за крови прилипли к кофте. Отдирать было очень больно — я пыталась. И каждый раз останавливалась, ибо острая, режущая, очень неприятная боль пронзала запястья, словно я снова резалась ножом. И я с тихим стоном всё прекращала. Но моя психика, моя одержимость всяким ментальным дерьмом заставляла меня тянуться к руке снова и снова и трогать её, проверять, что изменилось, вдруг, мало ли что. И именно по этой причине я попыталась отбросить свою боязнь незнакомых людей и, поразмыслив логически, подумала, что вполне приятная компания подростков может оказаться там, где будет меньше людей и больше лавочек. Поэтому я направилась вдоль шоссе, вздрагивая от каждой проезжающей мимо машины и приближаясь всё ближе и ближе к дворам. Искать пришлось прилично, но, в конце концов, недалеко от местного кладбища я заметила компанию подростков, сидящих на бетонной плите около одного из домов. Они громко смеялись и слушали Мелани Мартинец — довольно популярную здесь девушку среди молодых людей. Я отказалась слушать свой больной мозг. Я подошла к ним, забив на всё. Одна из девушек — её пастельно-фиолетовые волосы я запомню надолго — первая обратила на меня внимание и помахала рукой. Когда я приблизилась ближе к компании, она улыбнулась и спросила: — Привет, девочка. — Только в Англии я поняла, что в Италии обычно говорили «детка», словно приравнивали тебя к ребёнку. — Куда идёшь? — Я... Я Лия, и... я не знаю, куда я иду. Девушка фыркнула, продолжая улыбаться. Остальные подростки тоже посмотрели на меня и сделали музыку чуть тише. Их взгляды не были слишком заинтересованными или удивлёнными. Наоборот, даже дружелюбными. Мол, «хочешь присоединиться?» — Ну чуть дальше кладбище, но там закрыто. А чуть левее проход на соседнюю улицу. Ты не местная? Заблудилась? Клянусь, тогда я не поняла и половины слов. Уже позже, прокручивая диалог в голове, я смогла разобрать все фразы и понять изначальный смысл, тогда я лишь различила «кладбище», «соседняя улица» и «заблудилась». Потому что надо было подтянуть английский перед путешествием. — Я не заблудилась. Мне просто скучно, так что я гуляю здесь. Просто... не знаю, просто ищу какую-нибудь компанию. — Если хочешь, можешь остаться с нами. — Это уже был парень. Я замялась. Боязнь сказать что-то неправильное и лишнее становилась сильнее. Я невольно достала телефон и посмотрела на время. Девять двадцать семь. Вроде родители ещё не будут переживать. — Вы хотите, чтоб я осталась здесь? — Боже, что я несу! Неумение владеть языком придавало фразам совсем другой смысл из-за того, что ограниченный словарный запас не позволял сказать больше и точнее. И за это было стыдно. Вот сейчас они засмеются и прогонят меня. И что тогда я буду делать? Снова пойду шляться по улицам, а потом домой? Чтобы опять бороться с желанием причинить себе боль? А отвлекут ли меня люди? Девушка с пастельно-фиолетовыми волосами рассмеялась. — Конечно, мы хотим! — Теперь она говорила медленнее, видимо, поняв, что мне тяжело разбирать её фразы; ранее она слишком быстро тараторила, из-за чего казалось, что какие-то звуки она проглатывает, заменяя их совершенно другими. — Садись. Расскажи о себе. Мы редко встречаем иностранцев в этом городе, правда, Мэтт? Мэтт кивнул и чуть убавил звук. Мелани стала петь тише, слова стали неразборчивыми и терялись среди музыки. Я часто наблюдала такое, когда незнакомые песни в компании заглушались людскими голосами и походили на фоновый шум. Как саундтрек в дешёвом кино. Или итальянском, который пытается выйти на уровень американского. Конечно, американцы всегда будут лучше в плане кинематографа. Их кино выходит на международный уровень. Наш — редко. Потому что мало кто любит постоянный криминал и итальянскую мафию, а фильмы про подростков клишированные до невозможности. Нет, я не беру в расчёт «Одиночество Простых Чисел», тут сыграло свою роль то, что и книга была достойна не только для моей родной страны. Она была простая. Как числа. И манящая. Как числа. И запутанная. Как числа. Как мысли и судьбы главных героев, чьи характеры и решения были обоснованные и реалистичные. В фильме это немного стёрлось, лишние и переделанные сцены усугубили ситуацию, но в целом всё смотрелось органично и приятно. В книге часто проскальзывали такие группы, как «The Cure», «Joy Division» и «Depeche Mode», что меня, как любительницу олдскульной андеграундной музыки, не могло не радовать. Готик-рок и пост-панк даже в моей любимой книге, какой кайф! Из этой же серии я могла выделить «Белая как молоко, красная как кровь» и «Ты и я». Особенно последний. Эти фильмы тоже разошлись по миру и были на уровень выше остальных подростковых мелодрам хотя бы из-за нестандартного сюжета и конфликтов персонажей. Ну и смерти главных героев, конечно. Куда ж мы без смерти. Только в тех романах она описывалась как что-то лёгкое и привычное. Не было тяжести. Ты не сочувствовала умершим — ты принимала тот факт, что их больше нет. Знаете, что самое забавное? Что все эти книги были написаны мужчинами, которые никак не относились к писательству. К физике и преподаванию — да, но ни разу никто из них до этого не писал книги и не сочинял никакие сценарии и драматургические сценки для неизвестного театра. Я вздохнула. Я не могла собраться с мыслями. Английские слова и идиомы мешались в моей голове вместе с итальянскими, представляя одну сплошную кашу из слогов и значений, рука болела, и шрамы сильно чесались. Лаг на отросших ногтях местами облупился, и какие-то кусочки я сдирала от нервов. После приезда в Вульверхэмптон моя речь стала более сухой, после общения с миссис Грин я забыла, каково это — выдавать витиеватые фразы и эпитеты, словно мой словарный запас в мгновение ока опустошился и стал никаким. Превратился в жалкое подобие словаря, используемого в крайне редких случаях. Мне не казалось это нормальным. Раньше мне нравилось вести с собой внутренние монологи, иногда с другими людьми, используя кучу сравнений и аллегорий, метафор и антитез. Мне нравился мой стиль говорения, ведь именно он и голос — два моих повода для гордости. Но сейчас всё изменилось. — Меня зовут Лия. Я из Венеции. Я учусь в классическом лицее на музыкальном факультете. — Это было не совсем так. Моя школа была музыкальной, но руководил ею классический лицей. — Мне нравится Стивен Кинг и готический рок. Это было похоже на тупую анкету, чёрт бы тебя побрал, Лия! Тупая ты доска. Серьёзно, больше ничего в голове? Простые фразы? Серьёзно, блин, Лия? — Почему ты приехала в наш город? — У меня была очень сильная и долгая паническая атака, и мой психотерапевт решил, что мне нужно уехать в незнакомое место на неделю, потому что только так я могу создать иллюзию отдыха, новых впечатлений и убежать от проблем. — Извини, — подала голос девушка, которую я до этого заметила, но не особо обращала внимания, так как сидела она дальше всех и не подавала даже виду о своём существовании, — у тебя тоже бывают панические атаки? — Она поднесла ладонь к своему лбу. — Извини, это лично, я не должна была спрашивать. — Эм, всё в порядке, да, они частые. — Извини, что спросила. — Всё в порядке! — Ди, не заморачивайся. Всё хорошо. Я Элис, кстати, — приобняла меня за плечи та самая незнакомка, что первая начала беседу. Её мягкая джинсовая куртка казалась холодной и местами потёртой, ближе к плечу висел значок группы «Artic Monkeys», такая же надпись красовалась на чёрной футболке, заправленной на талии в чёрную короткую юбку, похожую на ту, в которой я ходила в лицей. Внимание притягивали чулки поверх стройных ног и, конечно, сами ноги. Она, как и та, которую назвали Ди, была в мартинсах. Но если Элис сочетала свои ботинки с таким милым девчачье-гранж стилем, то Ди с рваными шортами и клетчатой красно-серой рубашкой поверх растянутой белой майки. Длинные рукава доходили ей до кистей рук, и она постоянно мяла пальцами ткань, словно она волновалась. Словно... она была похожа на меня. Как будто ей было тяжело рядом с незнакомыми людьми, но что-то вынудило выйти из своего мирного убежища, именуемого комнатой, на улицу, где прохожие могли бросить косые взгляды или случайно обратиться, даже не представляя, как тяжело будет найти ответ на очень простой вопрос. — Я Диана. — Она кивнула головой. Её голос не дрогнул, но по напряжённому лицу я поняла, что она очень боялась выдать свой страх и тревогу. — Ди. Просто Ди, окей? — Ещё несколько быстрых кивков и опущенная голова. Она стыдилась себя. Видимо, ей показалось, что она что-то сделала не так или показалась глупой. Как же мне хотелось обнять её и доказать, что она молодец, что она отлично выглядит и держится. Что она сильнее всех своих друзей. Что она очень красивая и справится с этими приступами. Но я осталась сидеть. — Мэтт, — коротко бросил парень. Он постоянно сидел в своём шестом айфоне, золотом, и теребил некогда приглаженные волосы, из-за чего они растрепались и выглядели не так уж и приятно. В моём лицее его обозвали бы педиком за обтягивающие джинсы и футболку «Tommy Hilfiger» с накинутым сверху чёрным пиджаком. Скажем так, это выглядело не лучшим образом. В моей группе был один парень, который одевался примерно так, и оскорбления сыпались на него чаще, чем похвалы учителей за хорошие оценки. По-моему, он перевёлся в художественный лицей. Потому что видела я его не особо часто, но иногда замечала на улицах. Не здоровалась и не видела смысла. Он уже был сам по себе. И унижения — не повод сочувствовать или быть друг с другом. — Эмили, — помахала мне девушка с густыми русыми волосами, кончики которых переливали ярко-красным. Она приятно улыбалась и производила впечатление добродушной ненавязчивой подруги, той, которая по утрам будет всех отвозить на своём автомобиле в школу, по пути заезжая в «Dunkin Donuts» (хотя я никогда не видела этого кафе здесь) и покупая всем пончики и кофе с собой за свой счёт. В отличии от Ди, она не мяла рукава своего розового — с принтом «Hello Kitty» на груди — свитшота, который был определённо больше на пару размеров. Он едва прикрывал ей короткие шорты и рваные колготки в сетку. Она, как и Мэтт, носила кроссовки «Nike», но у него были белые, у неё — розовые. Такая вся из себя воздушно-нежная девочка. Как сахарная вата. Как сладкий леденец. Как глазурь на пончике. Приторная и притягивающая. Требующая добавки. Заставляющая улыбаться. Как белый шоколад. — У тебя есть Instagram? — сразу же отвлекла меня Элис. — Подпишешься на меня? Я улыбнулась. Что ж, мои новые знакомые смогли отвлечь меня от застывшей крови и демона, ожидающего меня в зеркале в ванной с острым ножом в руке. Родители не особо волновались, когда я приходила поздно. Если раньше это казалось нормальным и даже приятным — ура, меня не контролируют, — то спустя пару лет я очень точно определила настоящее описание этого поступка и его причины. Что ж, приходилось признаваться самой себе бессонными ночами, когда ночные крики мамы от очередных кошмаров будили всю семью и даже нескольких соседей, поначалу ломившихся к нам в квартиру с гневными криками, а потом просто смирившихся с такими неприятными событиями, действующими им на нервы, но тогда мои родители уже не находили в себе сил жить вместе и были на грани развода. Поездка в Вульверхэмптон для них была поводом сбагрить меня на улицу, чтобы я походила пару часов в незнакомом месте и вернулась с кучей вопросов к миссис Грин, да и не мешала им выяснять своё отношение друг к другу. Признаюсь, тогда, в пятнадцать лет, мой эгоцентризм достиг такой вершины, что я даже не интересовалась, как мои мама и папа проводили время, даже мысли не возникало спросить их об этом. А они ссорились. Часто. Много. Громко. Я ничего не слышала — с того вечера я продолжала проводить остаток времени до поездки обратно с моими английскими приятелями, причём, компания никогда не менялась. Всегда было одно число человек. И сейчас к ним присоединилась я. Мои социальные сети пополнились фотографиями с этими ребятами, пейзажами и архитектурой прекрасного города, да и Элис как-то настояла на том, чтобы пофотографировать меня на кладбище. — Ты не представляешь, как это будет круто выглядеть! Я не смела перечить. За время, проведённое здесь, я сильно похудела, ибо обычно ела только утром, а за весь день могла выпить только большую порцию кофе и чай вечером. Поэтому в предпоследний день мы арендовали машину и доехали до Лондона. Вот тут-то мать и расцвела. Стоит ли говорить о походе на Камден-маркет, торговый центр «One New Change» (понятное дело, в моём родном городе подобных заведений не было, поэтому мама бегала по магазинам как ужаленная) и — то, чего я так долго ждала и хотела, — потрясающий готический магазин «Black Rose»? В последнем мои глаза разбегались от увиденного, я была готова забрать с собой едва ли не половину ассортимента, но мой пыл был поумерен от цен и строгого голоса отца, сообщившего, что много вещей брать он мне не разрешит. Поэтому дело ограничилось брюками, дырки на которых были отделаны кожей и скреплены толстыми нитками и цепочками, ещё одной юбкой с сеточкой сверху, одной длинной юбкой с узором и атласом, двумя футболками, корсетом и очень мягкой блузкой. Если для отца это было мало, то для меня более, чем достаточно. Даже тяжёлый пакет было приятно тащить от осознания, что внутри находится что-то невыразимо прекрасное чёрного цвета. Вот как это не поднимет настроение? ...я сожгла. ...я всё это сожгла. В последний день своего пребывания здесь я снова встретилась с компанией. До самолёта оставалось несколько часов, но нам хватило и пары минут, чтобы попрощаться, сделать ещё кучу совместных фото, проверить, зафолловили ли мы друг друга в Instagram и Facebook и расстаться с лёгкой грустью, скопившейся комком в горле за связками, и обещанием приехать ещё раз. Уже в самолёте я стала вспоминать, что конкретно произошло за эти две недели. Раз — я подтянула английский (и пусть только синьор Джоккаро начнёт возмущаться!). Два — познакомилась с тремя классными ребятами, которые несли за собой след софт-гранжа и доброты. Три — моя правая рука была в порезах. Их стало больше. Поначалу я царапала себя ножницами. Потом откопала канцелярский нож и нагло присвоила его себе, стараясь не выдать себя, когда миссис Грин ругалась на первые попавшиеся вещи, когда не могла найти его. Четыре — похудела и пополнила скудный гардероб. Пять — на время почувствовала себя счастливее. В Англию я вернусь ещё не раз. Как и увижу Элис, Ди, Мэтта и Эмили. Никто из нас не забыл друг друга. Спустя пару лет мы будем курить травку на кладбище, подражая Ким из «Ведьма из Блэр 2: Книга Теней». Будем вспоминать это лето и смеяться над нашим знакомством. Я ни на день не потеряла с ними связь. Даже в Facebook я часто им писала, ставила лайки на фото, писала комментарии в Instagram, фолловила в Snapchat, регулярно просматривая их истории, в общем, делала всё то, что среди подростков называлось «поддерживать дружбу». Социальные сети на тот момент захватили меня. Особенно Tumblr. Мой блог состоял чисто из моих фотографий, сэлфи, в основном, которые набирали обычно больше ста «заметок», депрессивных мыслей («Концепция: я разговариваю с людьми без чувства тревоги»), и это было наркотиком. Интернет стал моим домом. Там я спасалась от новой волны осуждения — некоторые личности снова начали писать мне унизительные сообщения и всячески стебались над внезапным отъездом, — от своей вечной закрытости, от навязчивых мыслей, от нужды показать себя и почувствовать чем-то большим, нежели обычная ученица обычной консерватории. А ещё я боялась. Боялась, что снова стану одинокой и никому не нужной. Боялась участи изгоя. Только в самолёте я поняла, что я ничего не сделала за это время. Я не достигла никаких высот, что в музыке, что в фотографии, что в маленьких рассказах, нет, я как стояла на одном месте, так и осталась на нём, если не учитывать того, что в каком-то плане я конкретно деградировала. Я пообещала себе всё изменить по приезду в Венецию. Больше я себе ничего не обещаю. — Ты серьёзно думаешь, что поездка в Вульверхэмптон мне поможет? Особенно после твоего рассказа? — саркастически усмехнулась Кармина. — Думаешь, я там найду друзей? Или начну резаться? Это поможет? Это серьёзно, чёрт тебя дери, поможет?! Её состояние переходило в истерику. Рука, удерживающая чашку кофе в тонких пальцах, дрожала, глаза часто моргали, словно быстрыми движениями пытались скрыть картину, доступную только девушке. Этот звонкий приятный голос становился всё выше и выше, при этом грубее и глубже, и последние слова она выкрикнула почти скримом — на напряжённых связках. Я подождала пару секунд, наблюдая, как кривится её лицо, и тонкие морщины пронзают загорелый лоб, и рот приоткрывается с намерением вдохнуть как можно больше воздуха, и вот уже слёзы бегут по её впалым щекам, очерчивая линию вокруг нескольких подростковых прыщей. Вот тогда я уже дёргаюсь. Беру её за руку, обнимаю и позволяю ей плакать в своё плечо, пока рыдания не переходят в тяжёлое дыхание. Ночью я не ем. И не сплю. Просто смотрю в потолок, выискивая среди темноты фигуры, нарисованные моим разумом. Мне кажется, что комната слегка кружится и подушка излишне мягкая и огромная. Я не могу нормально соображать. Я не совсем трезвая, но уже и не пьяная; балансирую между этими двумя состояниями и не знаю, куда тянет больше, что приятнее, что лучше. И всё так давит, распаляет, грызёт изнутри. У меня впервые не находится изящных слов, чтобы описать своё состояние. Мне просто плохо — и всё. Я не взвешивала плюсы и минусы моего внезапного решения. А в темноте оно казалось единственным верным. Маленькая баночка валялась на дне ящика письменного стола, сверху укрытая журналами с готическими моделями, блокнотами, ручками, нотами, рецептами и кучей упаковок таблеток. Она была заполнена вся, и что-то изнутри раскрошилось из-за слишком узкого пространства. Я смотрю на продолговатые таблетки с тремя буквами, беру шесть таблеток — больше назначенной дозы, но не передозировка, — и по одной осторожно запиваю водой. Мечтая, чтобы это была водка. Ксанакс. Сильный транквилизатор. Моё спасение. Если выпить больше нужного, то эффект настигает быстро и чем-то похож на эффект после курения травки. Я всё ещё не могу уснуть. Но голос в моей голове замолчал. А потом это обрушилось. Вместе с сообщением от того человека, ни на секунду не покидавшем мои мысли. «Привет, девочка. Как твоя поездка?:)» Девочка? Для многих это звучало бы ужасно, пошло, мерзко. Но не для меня. Я многое бы отдала, чтобы меня звали девочкой каждый день. Точнее, звал. Точнее, Данте. «Hello, Данте. Всё было прекрасно. Всё в порядке?» «Не хочешь завтра прогуляться? Розабелла уехала, а ты вернулась. А мне одиноко :( Кстати, очень красивые фото!» Завтра прогуляться не получилось. Утром я, кое-как придя в себя после действия «Ксанакс», увидела себя в отражении. Потом заревела. Непонятно от чего. Я давно уже не знала, что со мной происходит. Почему. И когда. И за что. Моя психика регулировала себя сама. Началась паническая атака. Я настолько не хотела умереть, что в попытке перенести моральное потрясение на физическую боль слишком сильно резанула по венам. По диагонали. Лезвие прогнулось от такой нагрузки и впилось в мышцу. Я смотрела на это всё, чувствуя, как подступает инстинкт самосохранения, а потом остаётся в одной позиции, давая больше места страху, панике, боязни и желания смерти. Как холодеют ноги. Как онемение накрывает. Когда я грохнулась — не упала, а именно грохнулась — на пол с громким стуком, будто что-то тяжёлое и костлявое обрушилось на мрамор, на пол, сил хватило только на тихий шёпот. — Мамочка... Меня спасли. И сразу отправили в психиатрическую клинику в Падуе. Потому что там были доктора, которым доверяла мать. — Лия, так будет лучше. Как ты себя чувствуешь? — Мам... — Что? — Мам, я люблю тебя.