Curse upon Gotham

Вчера они приехали в Канзас-Сити. Валеска не слишком любит этот город, ибо так сложилось, что цирк всегда останавливается здесь именно весной, в конце апреля — в день рождения Джерома. И так уж вышло, что в этот «замечательный» день Джерому всегда достается все самое худшее. И это не выдумка и не попытка надавить на жалость — сухой факт. Утрированный, возможно, но все же факт. Джером уже не наивный ребенок, а потому не ждет ничего хорошего. И когда проходит ночь, он просыпается на следующее утро с таким же настроением, как и всегда. Не предвкушая ничего необычного или удивительного. Еще в девять лет он понял, что в этом мире дни рождения ничего не стоят. Для кого-то это, конечно, особенный день. Но Джером, увы, парень невезучий. И потому для него этот день ни хрена не особенный. А то и самый худший в году. И все от отсутствия той самой особенности, наличие которой инстинктивно требуется с самого юного возраста. Нет смысла даже пытаться найти какое-нибудь укромное местечко и отметить «столь знаменательный день» — Джером все равно никого не знает в этом городе. За исключением одного мужчины, с которым его мать встречается каждый раз, когда цирк приезжает сюда. Странно, что за столько лет этому Биллу (или Уиллу?) не надоело из года в год приходить в их лагерь, чтобы провести с Лайлой буквально одну, максимум две ночи. А ведь он совсем не одинок — пять лет уже как женился, даже собственного ребенка завести успел. Но все равно не упускает ежегодной возможности присунуть цирковой танцовщице со змеей, после чего упиться с ней до беспамятства, без зазрений совести прикрываясь тостом «за рождение твоего сына». А если «сын» поблизости, то еще и посмеет безнаказанно дать ему нехилую затрещину, чтобы тот не пялился и сгинул куда подальше. Чтобы избавить себя от мало приятного зрелища, Джером накидывает кожаную куртку поверх серой толстовки, собираясь свалить в город. Идя к выходу из лагеря, молча кивает на поздравления артистов, встречающихся ему. Когда он был помладше, каждая из семей что-то дарила ему — так уж у них принято, ведь дети достойны праздника. Но потом все это прекратилось, ведь Валеска повзрослел и перестал нуждаться во всем этом. Может, оно и правильно, нечего баловать себя и думать, будто в день рождения тебе все что-то должны. Джером понял это довольно рано. Слишком рано… уже десятый свой день рождения Джером отмечал так, как сейчас: в одиночестве гуляя по городу и надеясь, что по возвращению в трейлер Лайла и ее местный ухажер уже будут спать. Он бредет по людной улице, наблюдая исподтишка за мелькающими лицами и оживленным дорожным движением. Берет в первом попавшемся магазине пачку сигарет — будем считать, Лайла сама дала ему денег, так сказать, в честь праздника — и закуривает. Пропускает дым через свои легкие, мозг и душу, позволяет перемолотому табаку затуманить разум и почувствовать легкое успокоение. Мнимое, но такое нужное. Он сидит в парке и безынтересно разглядывает отдыхающих здесь горожан. Стоит на мосту и смотрит на дрожащую от достаточно холодного ветра воду. Устраивает себе скромный «праздничный» ужин в кафе из кофе и бургера, тихо бормоча себе под нос «С днем рождения, Джером». Сам не знает, зачем. А потом просто находит ставшую уже какой-то родной заброшенную многоэтажку, на крыше которой он сидит, свесив одну ногу и подогнув под себя другую. Когда уже почти стемнело, Джером с неохотой плетется домой. По опустевшим улицам, мимо домов с горящими окнами, не обращая внимания на моросящий дождь. Очередной «особенный день» подошел к концу так же быстро, как все предыдущие и все последующие. Ура, Джером, ты стал взрослее, мудрее… и на год ближе к смерти. Понятие веселых деньков молодости от него все дальше и дальше. Кажется, скучнее, чем Джером, никто в этом мире не тратит свою юность. Не то что бы ему так уж сильно нужны вечеринки, гонки по ночному городу на тачке друга, которую он попросту угнал у собственного отца, или зажимания в углу с девчонкой после очередного косячка — все это как-то чересчур вульгарно, демонстративно, что ли. Но для хоть какого-то, маломальского разнообразия и это было бы неплохо. Уже все разошлись по своим трейлерам, когда Джером возвращается в лагерь. Он останавливается у своей двери и прислушивается — не хотелось бы наткнуться на выпившую не один бокал мамашу и ее дебильного ухажера. Но, к своему же удивлению, Джером не слышит ни храпа, ни пьяные смешки Лайлы, ни даже сдавленные стоны обоих. Судя по звукам, в трейлере сейчас будто бы… разборки? Похоже, в этот раз любовнички немного отошли от привычной программы. Джером не может разобрать всю их перепалку, но его ухо отчетливо понимает мамино «Не трогай меня!» и «Ублюдок!» в адрес кавалера. А затем, совершенно точно, звук удара. Рыжий кривится, хмурит брови. Странно как-то… за все это время ему как-то не доводилось присутствовать при подобной сцене. Либо он просто вовремя приходил, либо Лайле больше везло с мужчинами — неясно. Но такова правда: Джерому не доводилось видеть (слышать), как его мать бьют. Не то что бы она не заслуживала этого, но… Когда парень слышит столь знакомый хлопок от хлесткой пощечины и очередное женское «Пошел вон!», он тут же отходит в сторону, понимая, что сейчас может схлопотать синяк от резко распахнувшейся двери. И точно: тот самый местный ухажер Уилл (или все-таки Билл?) яростно открывает дверь трейлера, так, что она громко стукается о стену и сразу же закрывается — но не полностью — обратно. Он явно перебрал, и это мягко сказано. И он явно возомнил себя не пойми кем, раз решил, что может осмелиться замахнуться на единственную, с которой он мог хорошенько изменить жене. А может сама Лайла спровоцировала его — такое вполне возможно, зная ее далеко не ангельский характер. Но это уже неважно. Важно то, что, кажется, в следующем году, когда цирк приедет в Канзас-Сити, Джерому не придется видеть эту наглую рожу и сальную улыбочку. Хоть что-то хорошее. Сняв капюшон, Джером осторожно заходит внутрь и закрывает за собой дверь. Лайла сидит на постели с зеркальцем в руках, рассматривая свое подпорченное лицо. Из носа идет кровь, на щеке — ссадина. Возможно, будет синяк. Не критично, но, тем не менее, урон есть урон. Женщина косится на вошедшего сына, но ничего не говорит. Зачем? Вместо этого она просто садится поудобнее и продолжает изучать полученные увечья. Кажется, на завтрашнее выступление ей потребуется больше косметики, чем обычно. Джером, видимо, совсем дурак, потому что какое-то время продолжает смотреть на нее, пока она не теряет терпение. — Чего уставился? — раздраженно спрашивает Лайла. Но Джером не отвечает, отводит взгляд. А потом вдруг, ни с того, ни с сего подходит к холодильнику, достает из морозилки лед и, подойдя к матери, протягивает ей. Лайла смотрит то на лед, то на сына. В ее глазах то ли недоумение, то ли удивление, то ли непонимание. Но спустя пару секунд она все-таки берет лед и прикладывает к ссадине. А Джером, все так же сохраняя молчание, снимает куртку и, закатав рукава толстовки, идет к раковине, чтобы помыть посуду. Его личная маленькая рутина. Да и к чему дожидаться возмущений Лайлы? Однако перед тем как он поворачивает кран, с уст женщины слетает всего одно слово: — Спасибо. Джером замирает на мгновение, косится на мать, а после нарушает неловкую паузу шумом воды, струя которой нещадно бьется о тарелки. Губка соскребает засохший соус, а кожа на руках моментально морщится от влаги. Джером не зацикливается на этом редком, довольно приятном (чего уж скрывать?), но пустом моменте. Ибо это ничего не изменит. Так зачем позволять глупому мозгу успеть породить наивную надежду не понятно на что? Но нельзя не признать, что это своего рода маленькое чудо. Лайла сказала ему «спасибо» — видно, где-то на горе рак свистнул. С другой стороны, почему бы и нет? Джером вздыхает, на секунду позволяя себе усмехнуться. Еще одно не паршивое воспоминание в его скромную коллекцию. И своеобразный подарок судьбы на сладкое шестнадцатилетие. А что? Отсутствие изрядно надоевших придирок со стороны Лайлы (пусть и всего раз) — чем не подарок? С днем рождения, Джером.