Colours

      Во всём сраном мире нет дерби жёстче, чем Старая Фирма. Именно так вам скажет любой житель Глазго, которого вы дерзнёте спросить о центральном футбольном противостоянии всей Шотландии.       Глазго — город, каждый житель которого считает себя футбольным экспертом. Человек, не интересующийся футболом, не разбирающийся в нём, не может называть себя глазговитанцем. Вообще Глазго — город контрастов. Приезжие и туристы часто бывают обмануты наружной серостью города, над которым вечно висит серое небо, затянутое такими же серыми тучами, нещадно поливающими несчастных обитателей крупнейшего города страны скоттов мелким моросящим дождём. Однако внутри Глазго кипит жизнь, пестрящая всеми красками бесчисленных неоновых вывесок, превращающих ночную агломерацию в нестерпимо яркое психоделическое полотно.       Все знают о том, что Глазго — город творцов и безумцев. Чего стоит один батончик «Марс», обжаренный во фритюре? Не говоря уже о самой, пожалуй, насыщенной арт-площадке к северу от Вала Андриана. И, хотя туристы предпочитают Эдинбург, который, не без основания, считается не только историческим, но и культурным сердцем Шотландии, его западный брат, расположившийся близ залива Клайд, живёт своей, не менее полной эмоций и красок жизнью.       И, конечно же, Глазго живёт футболом. Две команды (не будем упоминать несчастный, забытый всеми богами Партик Фисл), а точнее их фанаты, испытывающее нездоровое влечение к противнику, выражающееся в ненависти, граничащей с безумной, страстной любовью, делят город пополам. С одной стороны — синее море юнионистов, с пеной у рта доказывающих свою любовь к, по всей видимости, бессмертной королеве. Рейнджерс, плюшевые медвежата, гунны, зомбари, самый старый и титулованный клуб во всей Шотландии (и единственный, которому посчастливилось быть похороненным заживо). Былые достижения для фаната джерс являются не только и не столько предметом гордости, сколько определённого рода фетишем. Со времён безвременной кончины клуба, скатившегося в глубокую долговую яму, гунны не могут похвастаться никакими крупными достижениями, поэтому они самозабвенно перебирают, смакуя, каждый свой трофей, давно покрывшийся плотным слоем пыли.       Их партнёр по спаррингу, Селтик, название которого порой вызывает когнитивный диссонанс у футбольных комментаторов и прочих экспертов от футбола, порывающихся назвать его Келтик, Сельтик, Селтис (извращённой их фантазии можно позавидовать), расположился в восточной части города. Оба клуба исконно поддерживались рабочим классом Глазго, некогда слывшего крупнейшим судостроительным центром всего Туманного Альбиона, но, если джерс поддерживало местное протестантское население, то за кельтов болели неунывающие, вечно голодные и, конечно же, вечно пьяные мигранты-ирландцы, ютившиеся в тесных хибарках, построенных со свойственным всем ирландцам минимализмом.       В последние годы Селтик, лишившийся своего единственного конкурента, остался в гордом одиночестве, сезон за сезоном завоёвывая домашние трофеи. И, если раньше чемпионат Шотландии напоминал скачку двух лошадей, то теперь он стал походить на показательное выступление по конкуру.       Ничто, однако, не длится вечно. Рейнджерс, со скрипом выбравшиеся с самого дна шотландского футбола, наконец-то достигли своей заветной цели — вернулись в премьер лигу. Вот сейчас, думали преданные фанаты, сейчас-то синие гунны наконец сполна отомстят всем своим обидчикам, ответят за все те унижения, которые им пришлось пережить. Этим бедолагам, увы, было невдомёк, что их злоключения только начинались.       С самого старта чемпионата все их розовые мечты обратились в прах. Захудалые клубы, еле сводившие концы с концами, с закрытыми глазами унижали гигантов, раскатывая их, будто маленьких детей. Что уж говорить о сильнейших мира сего? Донс на Питтодири с непринуждённой и даже наигранной лёгкостью поразили ворота медвежат пять раз. В первом тайме.       О, сколько стульев, сломанных перебравшими лагера посетителями бесчисленных фанатских баров, окончили свой земной путь в тот сезон. Каждый уикенд превращался для зомбарей, как их ласково окрестили соседи из восточной части города, в нестерпимо болезненное испытание. Но оголтелое фанатьё, верное своему кредо «follow, follow», продолжало следовать за своей командой прямиком на…       Но хватит о медвежатах, повесть эта, к сожалению или к счастью, не о них.

***

      Вы когда-нибудь бывали в Теско? Я сейчас говорю не о тех супер и минимаркетах, которые вы встретите на каждом углу в любом хоть сколько-нибудь приличном городе. Нет, речь идёт о монструозных, циклопических гипермаркетах, природа которых была высмеяна в одной из серий Южного Парка. Так вот, эти гипермаркеты, расположенные обыкновенно на окраине города, являются настоящим вместилищем зла на земле, но не для покупателей, которые тоннами набирают сыр местного производства, лишь потому, что на него объявлена двухпроцентная скидка, а для сотрудников. Не будем говорить о грузчиках, которые за гроши занимаются сизифовым трудом в прямом и переносном смысле, перевозя бесконечные ящики с соками, водами и тому подобным. Об их судьбе можно написать полноценный роман-антиутопию, какие обыкновенно пишут о шахтёрах северной Англии (или об их сыновьях, страстно влюблённых в балет).       Обратимся же к фигурам кассиров и кассирш. Работа их обывателям не кажется сложной, но это впечатление обманчиво. Бесконечное монотонное повторение одних и тех же фраз и движений, беспросветная тупость покупателей и их бесконечные претензии изматывают и тело, и разум. Под этим изречением готов будет подписаться практически любой человек, хотя бы один день проработавший за кассовым аппаратом. К их числу принадлежит и одна из наших с вами героинь.       Аметист работала в Теско, который расположился на Бирдмор-уэй, уже три года. Работа, конечно, была довольно паршивой, но для неё это был, пожалуй, если не предел мечтаний, то, как минимум, довольно неплохой вариант.       Она родилась здесь, в Глазго, двадцать три года тому назад. Её отец, уроженец Аюттхаи, переехал в Шотландию за три года до встречи с её матерью и за пять лет до её рождения. Небольшая тайская община приняла его с распростёртыми руками. В первый же год своего пребывания в крупнейшем городе к северу от вала Адриана новоиспечённый глазговитанец, взяв кредит в Клайдсдейл банке, открыл небольшое кафе тайской кухни. Это заведение, впрочем, с трудом можно было назвать кафе, да и тайская кухня, представленная в меню, прошла через небывалые метаморфозы, превратившись в «Тай фиш и чипс», «Тайбургер» и тому подобные европеизированные блюда. Это, впрочем, мало смущало работяг Спрингбёрна, находивших еду сносной, а цены вполне приемлемыми.       Однажды старый ловец ветра, подвешенный над входной дверью его кафе, «Пибунсонграма», своим тихим звоном оповестил владельца и по совместительству единственного работника кафе о том, что он, наконец, встретил ту единственную. Суженая молодого мигранта был валлийкой девятнадцати лет, работавшей в супермаркете Паркгейт напротив. В один прекрасный день она решила зайти в новое тайское кафе во время обеденного перерыва. И, хотя тайская еда не пришлась ей по вкусу, она продолжала навещать забегаловку. Затем было первое свидание, недолгий роман, свадьба, на устройство которой понадобился ещё один кредит, и рождение ребёнка.       Маленькую девочку мама, выросшая в пригороде Кардиффа, сперва хотела назвать Албанур (Albanwr), но отец всё же уговорил свою жену не гробить ребёнку жизнь, поэтому малышке дали имя Аметист. Впрочем, на выборе имени вовлеченность супружеской пары в жизнь своего чада закончилась. Молодые родители уже успели влезть в приличные долги, так что целыми днями они вкалывали как проклятые на нескольких работах, оставляя, по возможности, синеглазого ребёнка под присмотром друзей и знакомых. Неудивительно, что Аметист, предоставленная самой себе и напрочь лишённая родительской любви, выросла, как бы это сказать, оторвой.       С ранних лет Аметист создавала проблемы буквально в заводских масштабах. Однако постоянные вызовы в школу и даже разговор с констеблем не смогли вразумить ни её, ни родителей, чей брак оказался на гране краха. Так что Аметист, так и не окончив высшую школу на Паркхилл-роуд, собрала свои скудные пожитки и ушла из дома, громко хлопнув дверью. Безрассудный поступок, разумеется, но в семнадцать лет ей хотелось быть бунтаркой, ну и, конечно же, свалить от «тупых предков».       Ну, а дальше, дальше были долгие месяцы скитания. Юная метиска гостила у друзей, жила во всевозможных хостелах по обе стороны Клайда, она даже пару раз ночевала под открытым небом, благо дело было летом (шотландское лето — одна или две недели в году, когда дождь идёт только половину дня). За почти год такого «кочевого» образа жизни Аметист успела поработать продавщицей мороженого, живым маскотом одной забегаловки на Дьюк-стрит, курьером Пиццы Хат. Она даже подумывала переквалифицироваться в уличного артиста и податься в Эдинбург, но никакими особыми талантами, кроме невероятной лени и прожорливости, девушка не обладала. Поэтому работа в Теско, дававшая стабильный заработок, медицинскую страховку и возможность иногда незаметно утаскивать домой пакетик мармелада или шоколадный батончик, оказалась для скиталицы оптимальным вариантом.       Работа в гипермаркете дала Аметист не только стабильный заработок, но и новую семью. И речь сейчас идёт вовсе не о рабочем коллективе.       Кассир — работа утомительная, но в то же время крайне интересная, ведь через кассу за день проходят десятки людей и, конечно же, десятки людских историй. А через кассы Теско на Бирдмор-уэй каждый уикэнд проходят десятки и даже сотни фанатов. Близость Селтик Парка, цитадели финианов, заставляет фанатов пользоваться услугами бесплатной парковки торгового комплекса, а некоторые даже совмещают приятное, посещение матчей, с полезным, покупкой продуктов на неделю вперёд. Одной из таких рациональных фанаток стала другая наша героиня, неожиданно ворвавшаяся в жизнь Аметист.       Гранат, несмотря на свою немногословность и внешнюю отстранённость, приковывала к себе внимание людей. Аметист, никогда до этого не вступавшая по своей инициативе в разговор с покупателями, к собственному удивлению обнаружила себя непринуждённо болтающей с этой темнокожей женщиной. И, если бы не протесты недовольных посетителей, толпившихся в очереди, диалог их продолжался бы ещё долго. Но вмешательство разъярённого менеджера, на протяжении долгого времени безуспешно строившего глазки Аметист, заставило кассиршу, напоследок обменявшись с Гранат телефонами, вернуться к осточертевшей уже работе.       Они быстро сошлись, вода и камень, стихи и проза… впрочем, вы и так это знаете. Родители Гранат были выходцами из ЮАР, переехавшими из Оранжевой Республики на туманный Альбион сразу после отмены апартеида. Гранат была пятым ребёнком в семье. Ей, как и всем её братьям и сёстрам, отец и мать пытались привить любовь к далёкой родине, но девочка, несмотря на старания родителей, с молоком матери впитала этот загадочный шотландский дух, который заставляет суровых мужчин носить юбки и играть на овечьем пузыре. Гранат, получив MSc по политологии в Абердине, устроилась на работу в крупную консалтинговую компанию с офисом в районе Горбалз.       Никогда до этого не бывавшая в Глазго, она с первого дня влюбилась в город, который стал для неё новым домом. Любовь эта распространялась не только на узкие кривые улочки, бесчисленные пабы, некоторые из которых были ровесниками королевы, а то и старше, но и на Селтик. Знакомство Гранат с клубом случилось, когда она решила зайти в паб после рабочего дня и пропустить стаканчик холодного стаута. Паб этот, «The brazen head», был забит под завязку. Бело-зелёная толпа, самозабвенно распевавшая песни об Ирландии и ИРА, тут же приняла немного ошарашенную Гранат. Девушка и не заметила, как за первой пинтой, которой её любезно угостил добродушный мужчина средних лет, пошла вторая и третья. А затем она, поддержанная радостным гулом, начала подпевать и скандировать, хотя толком и не знала слов. Так Гранат по воле провидения стала финианом.       По мере того, как Аметист продолжала общение со своей новой знакомой, она сама постепенно начинала знакомиться с футболом, который до этого терпеть не могла, и Селтиком. Она стала всё чаще тусить с Гранат и её друзьями. Разношёрстая это была компания. Грег Юниверс, который и угостил Гранат во время её памятного визита в «The brazen head», был владельцем небольшой автомойки в Говане. В молодости он хотел быть музыкантом, но дальше выступления на разогреве у Джимии Кэрра во время его концерта в Барроулэндс дело не пошло. Грег, который родился и вырос в Галлоугэйте, был «потомственным» фанатом кельтов. Любовь к Селтику он передал и своему сыну, Стивену.       Стивен, прелестный двенадцатилетний мальчуган, был настоящей душой компании. Он рано остался без матери, поэтому друзья Грега часто приходили на выручку. Особенно часто мальчик гостил у одной из «трёх мушкетёров»: Аметист, Гранат или Перл.       Перл давно перебралась в Глазго из своего родного Честера. Она сперва училась, затем начала преподавать в Школе искусств Глазго, построенной одним из талантливейших архитекторов и дизайнеров двадцатого века — Чарльзом Ренни Макинтошем. Перл, как и многие англичане, которых здесь, в Шотландии, ласково называли не иначе как british wanker, была снобом и чистоплюем, помешанным на симметрии и порядке. Наверное, поэтому её полотна были невероятно правильными и невероятно бездушными.       Перл знала мать Стивена, Розу. До своей безвременной кончины та работала в Школе искусств. Англичанка безмерно восхищалась её творчеством, особенно пейзажами, которые даже выставлялись в галерее Келвингроув. После смерти Розы Перл, недолюбливавшая Грега за его «плебейскую» натуру, всё же не прекратила общения с семьёй Юниверсов, и, за неимением собственной семьи, много времени проводила со Стивеном.       На самом деле Перл на дух не переносила футбол, но ей нравилось общаться с Гранат и Аметист, да и искренняя любовь маленького Юниверса к этому несчастному Селтику подкупала. Поэтому уроженка Честера иногда переступала через свою гордость и в течение девяноста минут наблюдала за тем, как двадцать два взрослых мужика бегали по полю и валандали мяч из стороны в сторону.       Итак, жизнь наших героев медленно текла, подобно водам Клайда. Поэтому возвращение джерс с того света стало для них настоящим событием. Как и любые другие фанаты кельтов, они буквально жили Старой Фирмой, так что нетрудно представить, с каким нетерпением они ждали дня дерби, всколыхнувшего жизнь Глазго.

***

      Аметист вновь перевела скучающий взгляд на циферблат своих наручных часов. Время тянулось нестерпимо медленно, а до конца смены оставалось ещё целых полчаса. Тяжёлый, полный тоски вздох вырвался из груди метиски, но она стоически продолжила пробивать продукты очередной мамаши с огромной оравой детей, каждый из которых пытался кричать громче остальных. Когда этот табор, наконец, покинул пределы гипермаркета, отправившись терроризировать кого-нибудь ещё, кассирша осмотрелась: длинная очередь тянулась к её кассе, изгибаясь как змея из одноименной игры. Но в этой толпе, состоявшей из привычной глазу Аметист публики, затесался один интересный субъект. Четвёртым стоял молодой человек лет двадцати, державший в руках три банки Карлинга. На его шее красовался сине-белый шарф с этим омерзительным гербом, осенённым пятью звёздами.       Метиска злорадно улыбнулась и ещё раз взглянула на часы: двадцать минут. Она умела и любила из мести издеваться над посетителями Теско, особенно над изредка забегавшими гуннами. Путём использования нехитрых манипуляций, таких как вызов менеджера для проведения отмены, рассказ о всевозможных акциях и бессчётное количество раз повторенный вопрос о количестве необходимых пакетов, Аметист сумела убить на обслуживание трёх клиентов ровно двадцать минут. Поэтому, когда фанат медвежат подошёл к ленте, Аметист демонстративно встала со своего рабочего места и, небрежно кинув свою излюбленную фразу «Идите к другой кассе», зашагала к комнате персонала под недовольные возгласы покупателей.       Путь от Теско до Барроуз обычно занимал у Аметист пятнадцать минут, но в этот раз она добиралась до Мекки финианов все сорок, потому что по дороге решила заскочить в Керрис бар и перекинуться парой словечек с Ларсом, тамошним барменом, частенько наливавшим Аметист за счёт заведения. Когда она, наконец, добралась до Барроуз, время перевалило за пять, а Галлоугэйт уже давно был полон народу, несмотря на ранний час и будний день. Весь город сегодня был похож на встревоженный муравейник: люди с самого утра обсуждали только футбол. Одна половина говорила, что сегодня-то гиганты вернуться на шотландский Олимп, сбросив финианов, другая продолжала твердить о смерти Рейнджерс и о предстоящей игре с их смердящим трупом. Та же небольшая часть жителей Глазго, которая не интересовалась футболом, чувствовала себя несколько неуютно.       Аметист лёгким пинком отворила дверь забитого под завязку «The Emerald Isle», и тут же погрузилась в ту непередаваемую атмосферу дешёвых шотландских пабов, которую воспел в своём творчестве Ирвинг Уэлш. Из старых колонок хрипели The Wakes. В углу, у диванчиков, собралась группа молодых людей в псевдо военной униформе. Эти кадры, буквально помешанные на ИРА, на самом деле в жизни не то что оружия, разделочного ножа в руках не держали. За стойкой расположилась старая гвардия — люди, заставшие чуть ли не самого Джока Стина. А в отдалении, рядом с бильярдным столом, устроилась их честная компания. — Мальчики, девочки, ну что, мы готовы надрать этим гуннам их… — Аметист, тут же дети! — Ну, во-первых, ребёнок, Перл, а во-вторых, какой же это ребёнок? Посмотри на паренька! Ишь, какой вымахал, я помню, когда он ещё под стол пешком ходил.       Все дружно рассмеялись, кроме, конечно же, Перл, которая лишь презрительно фыркнула и пригубила вино. Правда, эту бурду, которую разливают в большинстве пабов на Галлоугэйте, можно назвать вином лишь с большой натяжкой. Однако Перл предпочитала эту бурду пиву, которое считала напитком недостаточно для неё благородным. Но, в отличие от англичанки, долго боровшейся с нежеланием идти на матч, остальные посетители паба распивали все представленные на кране сорта лагеров, стаутов, элей и сидров. Грег и Гранат исключениями не были.       Вскоре, когда количество выпитого алкоголя перевалило за две пинты на человека, публика начала петь громче и чаще. Звучали такие излюбленные баллады как «The fields of Athenry», «Celtic Symphony», «Boys of the old brigade», «Foggy Dew», «Soldier’s song». А завершилась музыкальная минутка, конечно же, «You’ll never walk alone» под аккомпанемент укулеле Стивена, у которого глаза буквально горели, когда он, сидя на плечах у Гранат, вместе с восхищённой публикой исполнял всеми любимый гимн.       Время уже близилось к шести, так что те счастливчики, которые сумели заполучить заветные билеты, начали потихоньку выбираться из пабов на улицы. Наша компания тоже стала прощаться с захмелевшими завсегдатаями бара, наперебой желавшими им удачи. Больше и жарче всех прощался с кампанией молодой паренёк то ли из Польши, то ли из Чехии. Он приехал на дерби без билета и уже отчаялся, было, его найти, но удача улыбнулась ему: Видалия, подруга Аметист, уехала на неделю к родственникам в США, так что её бесхозный билет достался пареньку за бесценок.       За дверью паба бушевала стихия: завывал холодный восточный ветер, проливной дождь хлестал по тротуару, по бесчисленным дождевикам, зонтам и головам тех несчастных, которым нечем было укрыться от вездесущего ливня. Но плохая погода (хотя в Глазго, как говорят его жители, плохой погоды не бывает) не могла испортить праздника фанатам. Бело-зелёное море продолжало своё церемониальное шествие к Селтик Парку, или Раю, как его прозвали кельты, распевая песни об Ирландии и ИРА. Многие из этих песен были, как бы странно это ни звучало, под запретом, но холодный ветер уносил прочь наиболее «экстремистские» обрывки куплетов и фраз.       По пути к Селтик Парку компания успела заглянуть ещё в пару пабов, чтобы проведать знакомых и пропустить ещё по пинте. В итоге, когда перед помутнённым взором Аметист наконец предстал центральный вход стадиона, который из кромешной тьмы вырывали яркие жёлтые лучи прожекторов, её бренное тело уже мотыляло из стороны в сторону. Но разве небольшое помутнение может стать преградой для верного финиана? Вздор!       Когда Грег, перекинувшись парой словечек с продавщицей, приобрёл для Стивена программку, они, наконец, смогли встать в бесконечно длинную очередь на вход. Стюарты на входе сегодня работали на славу. Дабы избежать эксцессов, они от головы до пят ощупывали всех и каждого, поэтому до метиски очередь дошла довольно нескоро. За время, проведённое в ожидании, она успела пару раз запустить волну и проскандировать «C’mon ya bhoys in green!». Благо она была ещё не настолько пьяна, чтобы начать препираться с пытливым стюардом, но её испепеляющий взгляд ещё долго будет преследовать несчастного паренька в его ночных кошмарах.       Северная трибуна в буквальном смысле гудела. На поле сейчас разминались несколько футболистов в омерзительно-синих футболках. Фанаты кельтов освистывали их изо всех сил, так что робкие попытки сектора гостей зарядить «Billy Boys» каждый раз с треском проваливались. Зато какие-то особо ретивые медвежата решили «немножко» подымить. Их, конечно же, не смущала перспектива возможных санкций против их команды, чьё финансовое положение и без того оставляло желать лучшего.       Стивен, удобно расположившийся на плечах высокой Гранат, с интересом разглядывал то футболистов, то пёструю толпу, его окружавшую. — Смотрите, какая смешная тётя, — Стивен показал пальцем на расположившуюся несколькими рядами ниже маленькую бритоголовую девушку, истошно визжавшую и прыгавшую от переполнявших её эмоций, — она сейчас из штанов выпрыгнет! — Стивен, — голос Перл выдавал фальшивые, пьяные нотки, — не показывай пальцем. Это некрасиво.       И вот, когда терпение фанатов, собравшихся не только со всех концов страны, но и со всех концов света, достигло предела, из динамиков, наконец, заиграла «The Celtic song», и из подтрибунного помещения под оглушительный рёв и громогласные аплодисменты на поле вышли футболисты. — Бруни, — Аметист, засунув в рот два пальца, начала заливаться соловьиным свистом, - кэп, давай, отмудохай их!       А затем, пока стартовый свисток ещё не прозвучал, над стадионом понеслась так хорошо знакомая каждому, чьё сердце было окрашено в белый и зелёный цвета, мелодия. «You’ll never walk alone», баллада настолько пронзительная и прекрасная, зазвучала из уст каждого фаната кельтов на стадионе. И этот хор, спевавшийся вот уже 127 лет, исполнял её прекрасно, как и всегда. Всё выше и всё громче звучали голоса финианов, и когда, наконец, песня достигла своего крещендо, этот гул голосов в едином порыве запел: And you'll never walk alone You'll never walk alone!       Игра, несмотря на все прогнозы, выдалась тяжёлой. Обе команды создавали множество моментов у ворот соперника. У гуннов, конечно же, процент брака был намного выше, но в обороне они порой действовали слаженнее и тактически более грамотно. Аметист частенько подпрыгивала на собственном сидении, впивалась ногтями в плечо сидевшей по соседству Гранат и без умолку повторяла: «Если этот норвежский мудила засрёт дерби, я лично начищу ему…». Что именно она хотела начистить норвежскому тренеру Селтика, Аметист не уточняла, но все, кроме, пожалуй, Стивена, прекрасно понимали, что речь идёт вовсе не о сапогах. Гранат была внешне спокойна, но внутри неё бушевал ураган. Перл без особого интереса наблюдала за футбольным «спектаклем», чаще поглядывая на Гранат, чем на поле. Грег, перебравший спиртного, уснул, а его голова, которую с утра будет невероятно тяжело оторвать от подушки, упала на плечо Гранат. Стивен, сидевший между Перл и Аметист, не отрываясь смотрел за игрой, лишь изредка дёргая одну из девушек за рукав, чтобы восторженно прокомментировать пас или финт.       К перерыву голов забито не было. Поэтому в очереди за хот-догами все нервно высказывали свои вовсе не радужные предположения. Многие говорили, что команды разбегутся, забрав по очку, другие говорили о победе с минимальным преимуществом, третьи чуть ли не шёпотом говорили, что Селтик может и не выйти победителем из глазговитанского дерби. Но стакан тёплого кофе, в который самые ловкие добавляли пронесённый с собой на стадион алкоголь, и закуска прогнали тревоги прочь. Так что весь второй тайм кельтов гнали вперёд их верные болельщики, которых не просто так считают двенадцатым футболистом.       Восьмидесятая минута. Всё ещё по нулям. Аметист нервно мяла в руках билет, уже успевший превратиться за два тайма напряжённой игры в бесформенный клочок бумаги. Напряжение охватило всех, даже Грег, казалось, вышел из своего коматозного состояния и вполглаза следил за игрой. Финианы надрывали глотки, они умоляли свою команду сделать последний рывок, предпринять последний штурм. И игроки их услышали. Форрест в борьбе забрал мяч в центре поля и отдал точную передачу Коммонсу, которого медвежата пытались оставить в оффсайде. Один точный удар, и мяч заколыхался в сетке. Безумие, полнейшее безумие охватило Селтик Парк. Аметист даже пустила слезу и так сильно обняла Стивена, что мальчуган аж покраснел.

***

      Аметист долго боролась с дверным замком, который никак не хотел поддаваться. Наконец, ключ совершил два заветных оборота, и метиска с облегчением ввалилась в свою комнатушку. Маленькие апартаменты на тринадцатом этаже стали для неё родным домом. Над кроватью висел большой плакат, запечатлевший знаменитых «Лиссабонских львов». На тумбочке рядом стояла фотография в простенькой деревянной рамке. Она, ставящая «рожки» Перл, Грег, пытающийся изобразить мачо, и Гранат с малюткой Стивеном на руках. На той же тумбочке стоял миниатюрный Будда Гаутама.       Тусклая лампочка долго разгоралась, издавая низкий гудящий звук, который некоторые не без причины называют «ламповым». Она с трудом скинула с уставших ног обувь и, не раздеваясь, плюхнулась на кровать. Завтра она вновь проснётся ни свет ни заря, с трудом припрётся на эту проклятую работу, отсидит смену и вернётся сюда. Может быть, сперва зайдёт в Керрис, чтобы пропустить стаканчик. И так каждый день. Каждый день, кроме тех, которые обведены красным маркером в её настенном календаре.       В эти дни они собираются вместе и идут на стадион. Потому что настоящий кельт никогда не идёт один.