Сердцебиение

Слепой вырывается и раздраженно шипит, когда Македонский по просьбе Сфинкса пытается обработать и заклеить пластырем ссадину на его лице. Слепой вообще редко терпит чужие прикосновения. Единственный, кто мог бы это сделать — сам Сфинкс, вот только затея заранее обречена на провал: протезы не предназначены для такой тонкой работы. — Нет, я не могу. Сфинкс, прости, — Македонский расстроенно вздыхает и отходит в сторону, когда вожак, вконец разозлившись, выбивает склянку с медицинским спиртом из его рук. Табаки в углу заходится рассерженным лаем. Спирт, говорит он, вещь ценная и на дороге не валяется. Всякие тут растрачивают его почем зря, а людям потом что пить прикажете? Варево Стервятника или крысиное пойло? Сфинкс отмахивается от него так же устало, как и от тихих извинений Македонского. Он берет под локоть Слепого, который упрямо повернулся незрячими глазами к окну, и тащит его к двери. Табаки еще продолжает выкрикивать негодующие реплики им вслед, но его голос в темноте ночного Дома затихает быстро, и вскоре они идут уже в полной тишине. Они проходят несколько темных коридоров, в которых Бледный с его памятью и чутьем ориентируется на порядок лучше других обитателей Дома, и Сфинкс, наконец, заталкивает его в пустой класс с незапертой дверью. Слепой невозмутимо проходит к подоконнику и усаживается на него. Лицом он поворачивается к Сфинксу, а спиной опирается об окно, сплошь замазаное черной краской. Он вряд ли может сказать наверняка, что же так рассердило Сфинкса (есть только догадки, которым он не смеет верить), и говорить об этом ему не хочется. Поэтому Слепой просто замирает, сцепив между собой длинные худые пальцы, и смотрит сквозь него белесыми глазами из-под полуопущенных ресниц. Обычно этот взгляд незрячего, пронзительный и хладнокровный, нервирует окружающих, но Сфинкс привык и к внешности, и к характеру Слепого слишком давно, чтобы еще обращать внимание на подобные вещи. — Это она сделала, да? — негромко говорит Сфинкс и подходит ближе. Слепой привычным жестом кладет руки ему на плечи. Это позволяет сохранить хоть какое-то подобие дистанции, которую ему сейчас, вопреки обыкновению, нарушать не хочется, а еще замерзшим пальцам становится чуть теплее от прикосновения к горячей коже. Холодная сталь протеза осторожно касается щеки и обводит по контуру ссадину. Идет от рассеченной брови к правой скуле с разодранной кожей и вниз по щеке, где алеют четыре глубокие борозды с запекшейся кровью по краям. Слепой упрямо хмурится и, поджав губы, ждет, пока Сфинкс закончит внимательно изучать каждую ссадину на его лице. Про себя он думает, что не зря надел сегодня просторную майку, ткань которой впитала кровь от порезов на груди и животе, и на которой эти пятна крови почти невозможно разглядеть даже зрячему в темноте школьного кабинета. — Зачем ты вообще позволяешь ей делать такое? — цедит, наконец, Сфинкс, и почему-то даже не думает отстраняться. — Или тебе нравится ходить с кровавой кашей вместо лица? — Мне всё равно, что она делает, — Слепой безразлично пожимает плечами. Он внимательно вслушивается в малейшие изменения интонаций Сфинкса. Сейчас ему чудится раздражение, непонимание и, кажется, даже легкая обида. — Если ей так нравится, я не против. Сфинкс жарко выдыхает ему в лицо: — Бледный, она же психопатка! Больная на всю голову! Когда ты успел сойти с ума, чтобы соглашаться на эти нелепые… Слепой немного грустно качает головой, и Сфинкс замолкает, глядя на него. Черные волосы падают на лоб и глаза; из-за этих прядей он не видит кровавых борозд от ногтей на лице друга, и так даже лучше. Слепой тем временем пытается сам себе ответить на недосказанный вопрос. Это почти интересно. Действительно, почему он позволяет Крысе так издеваться над собственным телом? Почему не злится, когда та с бессмысленным садистским удовольствием оставляет на нем отметины? Пожалуй, он верно ответил Сфинксу: ему действительно всё равно. Пускай Крыса делает то, что доставляет ей удовольствие; Слепой не любит её, и ему наплевать. Но с Крысой, так на него похожей в чем-то, ему свободно. Непривычно. В этом-то всё и дело: они не ставят друг другу условий, делают то, что хотят, и в этой вседозволенности Слепой быстро приспособился находить определенное удовольствие. Крыса бывает саркастична, ожесточенна, зла. А еще она всегда говорит правду, какой бы горькой та ни была, в лицо. — Может, Крыса и психопатка, — медленно говорит Слепой и убирает руки с плеч Сфинкса, — но она не труслива. Не как ты, Сфинкс. Если она хочет что-то сказать, она говорит. И немедленно делает, если хочет сделать нечто важное. — Не понимаю, о чем ты, Бледный, — тут же отзывается Сфинкс. Слепой чувствует, как напрягаются его мышцы и прерывается дыхание. Биение сердца в затихшей комнате дома пульсирует чаще и громче; кажется, его можно расслышать даже сквозь стену. Вместо ответа Слепой вдруг запрокидывает голову и хрипло, негромко смеется: — Забавно, правда? Она еще раньше меня поняла, что тебе будет не всё равно. Она клеймит меня так, чтобы ты видел, дразнит тебя, как мальчишку, Сфинкс! Он не ждет, что Сфинкс сразу ему ответит, но тот молчит неожиданно долго. — Царапины всё-таки придется обработать, — говорит, наконец, он, — если не хочешь подхватить инфекцию. Даже думать не хочу, сколько дряни скопилось под её когтями за все эти годы. Слепой позволяет себе расслабиться, и ему вдруг становится иррационально, не по-настоящему хорошо. Он упирается лопатками в стекло, которое холодит кожу даже через ткань майки, и разводит колени, чтобы Сфинксу было удобнее подойти ближе. Дом за прикрытой дверью едва слышно звучит ночным шелестом и приглушенными голосами. Ветер, непонятно откуда взявшийся в запертой комнате, стынет в волосах Слепого, и тот тихо шевелит губами, когда неловкие пальцы сфинксовых протезов прикрепляют пластырь к самому глубокому порезу на брови. Он не издает ни звука, только сжимает зубы, когда прихваченным с собой на всякий случай спиртом в пузырьке Сфинкс щедро поливает широкую ссадину на скуле и нижней челюсти. Содранная кожа жжется, но не настолько, чтобы отстранять от себя Сфинкса сейчас, в состоянии максимальной близости друг к другу. Слепому так хорошо и спокойно, как не было уже давно. И эта его апатия странным образом резонирует с нервным возбуждением десятью минутами раньше. Он, повинуясь какому-то, ему самому неясному, внутреннему порыву, сводит колени чуть уже, сжимая тем самым бедра Сфинкса. Слепой улыбается, слыша удивленный выдох в сантиметре от своего лица. Руки он, как учила Крыса, медленно и немного неловко обвивает вокруг шеи Сфинкса. Если хочешь что-то сказать — говори прямо, не откладывая на потом. Если тебе необходимо сделать нечто важное — делай это так быстро, чтобы потом не было времени передумать. — Если безумие заразно, Бледный, то мы с тобой уже напрочь больны, — нервно усмехается Сфинкс. Слепой слышит, как бьется его сердце. Частая пульсация отдается током крови в потемневших от влажности и времени стенах Дома. Слепой почти может видеть, как тысячи тонких капилляров расходятся по комнатам и коридорам, по дверям, лестницам… Он замирает, когда Сфинкс прижимается губами к его приоткрытому рту. Прижимается тесно и горячо, в каком-то болезненном порыве. Это даже не поцелуй — они оба в оцепенении (стальные пальцы протезов смяли черную майку на правом плече и крепко стиснули худое бедро), губы касаются губ, а за этим ничего больше нет. Так — правильно. Так нормально. Сфинкс убирает голову и, кажется, хочет что-то сказать, но Слепой быстро берет его лицо в ладони и нервным дрожанием пальцев заставляет замолчать. Он наклоняется и кладет голову на изгиб между шеей и плечом; выдыхает. Протезы, которые никогда не смогли бы полностью заменить руки, касаются спины и проводят вдоль неё, задерживаясь на долю мгновения на каждом позвонке. Время останавливается. Дом смотрит на этих двоих и затихает, дает им возможность услышать мысли друг друга и многое для себя решить. В детстве Сфинкс часто жалел, что Слепой не может видеть таких красивых вещей, как облака или звездное небо. Сейчас ему жаль, что тот не знает о выражении на его лице, об улыбке, о сияющих странным возбуждением и восторгом глазах. Это могло бы о многом ему сказать. Впрочем, Слепому совсем необязательно смотреть, чтобы видеть вещи такими, какие они есть. Он молчит, пряча лицо в отворотах рубашки Сфинкса, и ему так хорошо и спокойно, что Дом замирает с ними вместе, а все его обитатели, уставшие, не торопясь расходятся по своим постелям. Всё именно так, как должно было быть, но только теперь Слепой знает об этом наверняка.