О пользе отдыха

      Ещё ночь, а может, уже утро. Мужчина не садится в постели — он оживает на чистом упрямстве и толкает тело в нужном направлении. Оно поддаётся неохотно, а бунтующий разум выдаёт головокружительное количество отговорок и убеждений, согласно которым остаться в постели сейчас — единственное неискажённое усталостью решение. Мужчина качает головой не то отрицая, не то просто отмахиваясь. Всё так же тяжело спускает с кровати ноги, растирает ладонями лицо, встаёт.       Пальцы неосторожно цепляют лезвие Косы Смерти, игриво оглаживают инструмент. Уж она-то сумеет растормошить и настроить на работу. Сдёрнутый занавес плотных пыльных штор не впускает свет — ещё совсем темно, но внутренние часы убеждают: уже утро. И не просто утро, а рабочее утро. Очередное и надоедливое.       Мужчина потёр лоб и продолжил шествие до уборной. Он не мог вспомнить, когда уснул и был ли сам.       Сейчас помещение, казалось, не хранило ни единой живой — кроме него, конечно, — души. «Вот. Вот так. Начинай мыслить! Думай, задавай вопросы, ставь цели, осматривайся, прислушивайся, нюхай и трогай — всё что угодно твори, иначе упадёшь, уснёшь прямо тут. И головой о ванну обязательно ударишься».       Успев вообразить эту картину и огорчиться столь бесславному завершению своих титанических усилий, мужчина со скрипом попробовал осознать, какой сейчас день недели. Не Судный — это главное, значит работать таки придётся. А какой именно — не так уж важно. Такой же паскудный, как и предыдущие.       Лицо в зеркале выглядело безынициативно и устало. Щетина — Господи, когда только успела! — ощущалась под пальцами и едва-едва виднелась в отражении. Красные волосы — это очень красиво, но не когда ты дама и не когда они на теле или челюсти. Похватав всё, что могло понадобиться в грядущем сражении с нежелательной растительностью, Грелль полез мыться, бриться и вычёсываться — бороться со всем мужским, что отвратительная анатомия могла ему подбросить и милостивый Творец позволил исправить собственноручно. Слабым утешением было лишь отсутствие одного небезызвестного надзирателя, которому в столь прискорбном виде показываться решительно не хотелось.       Прошлый вечер уже помнился хорошо и впечатления от него остались просто восхитительные. О ночи упоминать вслух просто неприлично даже для него, а потому эта часть плёнки будет припрятана среди подобных, особенно приятных душе и сердцу отрывков, и никогда не будет показана посторонним. Знал бы Уильям, в какую эйфорию его, Грелля, кидает одно лишь согласие Спирса, отсутствие противодействия с его стороны!       Когда с телом было покончено и оставалось привести в порядок буйную голову, дверь скрипнула, впуская вошедшего. Уильям окинул поникшего и ссутулившегося Грелля, наполовину утопшего в горячей воде, изучающим взглядом и, как показалось самому Сатклиффу, с трудом поборол в себе желание ещё и потыкать мокрое щетинистое существо, в которое преобразилась прекрасная дама из вчерашней ночи. Сатклифф опустился в воду по самые глаза, тоскливо сознавая, что закрываться руками не выход. Имеет право. Должен знать. Иначе в будущем двуличный диспетчер может нарваться на жёсткую отповедь, что он, мол, не предупреждал, что выглядит так, и что под жилеткой у него не груди вовсе. Алогично, ведь рассмотреть Грелля можно было и раньше, и не раз, но, к счастью Сатклиффа, его женское амплуа уже прижилось в Департаменте, и женоподобность воспринималась не просто как атрибут, а как естественная внешность. Ну может кто-то о накладных ресницах задумается, но о щетине точно не думает никто — Сатклифф самолично сделал для этого всё невозможное. С этой точки зрения Греллю достаточно было переодеться полноценным мужчиной и отпустить хоть мало-мальски различимую бородку — и всё! Не нашли бы ни в жизнь.       Грелля передёрнуло от представленной картины. Лицо скривилось, он поджал губы. Уильям, по всей видимости, воспринял это на свой счёт: равнодушно отвёл взгляд и прошагал к зеркалу, вынимая из внутреннего кармана гребень. Несколько уверенных движений, и чёлка уже не спадает на лоб, а уложена в аккуратную причёску.       Глыба. Вот он кто. Самая настоящая ледяная глыба, высеченная по образу и подобию человека. Он не впадает в ярость и исступление — почти никогда и ни за что, — не теряет самообладания и смотрит на вещи прямо. Ему словно безразлично, какую подлость ему подсунет действительность. Карета превратилась в тыкву? Отлично, будет, чем позавтракать; мужчина носит платье — пусть хоть кавалера найдёт, а то ведь срамно: в платье и без сопровождения; женщина оказалась вполне мужественным мужчиной и ещё не успела сбрить то, что уже к обеду должно стать полноценной щетиной, — туда же!       А вообще все эти предположения субъективны и готовятся по шаблонам мышления самого Грелля. Уильям редко говорит то, о чём думает, ему проще сослаться на Устав и цитировать наставников.       «Ну хватит! Логика и размышления — это хорошо, но переливая из пустое в порожнее настоящего положения вещей я не пойму. «В этом нет ничего такого. Разводить подобную истерику передо мной — нонсенс», — примерно так ты, кажется, говорил?..»       Одно дело — говорить такое, видя перед собой изящное, гладко выбритое лицо, и совсем другое — повторить нечто подобное, глядя на... реальное положение дел. Не давая времени собраться с духом им обоим, Грелль с почти невозмутимым видом встаёт в полный рост и просто вышагивает из ванной. И думать не думает о ручейках воды, полотенце или прохладе, охватывающей кожу из-за перепада температур. Молча подходит почти вплотную, берёт за руку. Без сопротивления сняв чёрную перчатку, Грелль прикладывает руку к своей пока ещё шершавой челюсти.       Снова снёс. Как всегда невозмутимо. Не отдалился, не отошёл, даже когда костюм начал тяжелеть и мокнуть от касаний Грелля. Уилл отнял руку на секунду, стянул другую перчатку и заключил лицо в чашу из ладоней, глядя на оробевшего Сатклиффа не мигая.       Пристальный цепкий взгляд не выпустил ничего: ни красных со стыда ушей, ни бескровных со страху, подрагивающих губ, ни столь волнующей диспетчера поросли, ни мужского тела. Дальше больше. Близорукий жнец, доверяя осязанию в полумраке больше, чем зрению, осторожно отвёл руками мокрые пряди, огладил скулы, затем опустил ладони вдоль шеи на плечи. Так и не меняясь в лице, абсолютно невозмутимо прошёлся ладонями по плечам, огладил грудь и живот, почти безразлично скользнул по спине и, уже стоя на одном колене, задержался на бёрдах.       — Неужели Вы думаете, что я строю какие-либо иллюзии на Ваш счёт?       — Боюсь, — коротко. Нелепо и честно.       — Напрасно. Я вижу. А что не вижу — Вы мне сами покажете. Ни в коем случае не поощряю этот Ваш... неофициальный вид, да и Вам он, к счастью, не по душе, но и отвращения к нему я не питаю.       Уильям помолчал и быстро укутал Грелля в полотенце. Парой жёстких движений растёр замёрзшие руки от плеча до запястья.       — Примите как факт: я прекрасно понимаю, что и кого полюбил.       Подобрал перчатку, без малейшего отвращения коснулся губ — привычный для прощания жест — и скрылся за дверью.       Сказал! Господи, сказал! Любит! Млеющий Грелль едва не задыхался от радости и чуть не визжал от восторга. Невозмутим и холоден! С таким лицом он работает — с таким же в любви объясняется!       По телу пробежали мурашки, ощущение зябкости отступило на второй план. Сатклифф замер, отошёл на пару шагов, опустился на бортик чугунной ванной. А знает ли он сам — в полной мере — кого полюбил?..

***

      Развиднелось. Лондон — передовой город, утонувший в спорных нравах, выделяющих одних и прощающих проступки иных. Рассуждать о его немногих чистых и многочисленных порочных сторонах можно хоть до конца существования мироздания, но как-то не хочется. Что ещё? Может это?.. Кроме его духовного портрета есть вполне себе реальный. Пара прыжков, ещё секунда на то, чтобы поправить очки, осторожный взгляд вдаль. Панорама. Жаль, виды тоже не вдохновляют. Как, впрочем, и всё, что окружает его в последние полгода.       Невозмутимое лицо, опрятный вид и безупречная репутация — всё, что у него есть. Но на кой оно надо, если в одной Смерти угодное время ты отправляешься во мрак наравне с прочими покойниками?!       Алан толкнул дверь, являя сослуживцам полумёртвый вялый лик. Юлой вертится на стуле уже успевший приободриться с утра Грелль, — очевидно, мистер Спирс тоже на рабочем месте. Рональда, как и ожидалось, нет: ему пока предписано лечиться, и даже швы снимут не ранее завтрашнего. Монохромная и безынтересная толпа сослуживцев, некоторые из которых работают в столь удалённых местах, что успевают только рапорты сдавать — какой уж там представиться.       Следующее примеченное в отделе лицо вынудило Алана притормозить и понять, насколько всё плохо: полностью игнорируя аномально раннее для себя время суток, Эрик не только присутствовал, но даже работал — почти на ощупь подшивал новые листы в книгу. Оглянулся. Распознав бывшего ученика, Слингби улыбается и кивает.       — Доброе, Алан!       Какой уж там! Чёрт бы побрал этот Шип с его проклятой неопределённостью! Вот кто может ручаться, что Алан не умрёт сегодня? Так с чего же это утро называть добрым, если это неизвестно наверняка?       Хамфрис кивает, не меняясь в лице, и занимает рабочее место. Отработанным движением перебирает и сортирует свой список по географической и хронологической близости покойников друг к другу, чтобы не метаться, словно загнанная борза́я, за несколькими душами в одночасье. Безусловно, его хмурое лицо нагнетает скуку и уныние — сильнейшие враги работоспособности, — но поделать с собой он ничего не может. Алан крепко встрял в депрессию, и выхода из неё не видел. Вернее, один всё же имелся, но никто из жнецов не стал бы помышлять о подобном. Снова на те же грабли? Снова самоубийство? А потом что?       Алан захлопнул книгу и подобрал нату. Работа, работа, работа. И хилая надежда, что со временем всё изменится. Что он, зря, что ли, соглашается на каждую хоть немного адекватную затею Эрика? Чем грустнее Алану было, тем более безбашенную идею выдвигал Слингби. Поломавшись для приличия хоть пару реплик, Хамфрис каждый раз соглашался, поскольку сам с этой хандрой справиться никак не мог. И, как ни удивительно, иногда срабатывало — Эрик действительно знал, что делал. Не в той мере срабатывало, на которую так рассчитывали оба, но всё же помогало. Вокруг будто становилось посветлее, почище, поинтересней. Жаль только, что ненадолго, до следующего приступа.

***

      Уже вечером группа жнецов собирается в общем жилище Рональда и Грелля. Идея возникает спонтанно и претворяется в жизнь таким же нелепым образом. Неожиданным визит быть не должен — Нокс звал сослуживцев к себе, ибо ему самому пока запрещалась активная трудовая деятельность, а без работы всё же скучно.       Рональд выглядит счастливо и суетливо. Оставляя дверь на попечение входящих, скрывается из виду. Загремела мебель, звякнуло тонкое стекло. Нокс носится то туда, то сюда, расставляя мебель и посуду.       Нельзя с их специальностью резко уходить в отпуск. Нагрузки резко падают до нуля, и жнец ощущает состояние, близкое к потерянности или бесхозности. Не знает, куда себя деть и чем заняться. Алан это прекрасно знал по себе. Бо́льшая часть его рабочего дня со времени обнаружения Шипа заключалась в бумажной волоките. Стоило ли ради этого идти в Департамент диспетчером? Бред какой-то. Количество приступов это сократило незначительно, но нервы Алану потрепало основательно, вгоняя в дремучую депрессию и безысходность. Уже списали как непригодного. Это вызвало ответную реакцию: Хамфрис заметил, что стал жёстче реагировать на попытки Эрика деликатно унять пыл товарища и сокращать нагрузки Алана ещё больше. Он ведь может работать! Хочет! Привык и должен!       Слингби толкает задумавшегося товарища внутрь и закрывает за собой дверь.       — Как же я по вам соскучился! Вы не представляете! — улыбаясь, будто был окружён стайкой девушек, а не сослуживцев, воскликнул Рональд. — Я такую штуку узнал — обхохочетесь!       — И как только ухитряешься? — пробурчал Грелль, скидывая алый плащ и проходя в скромных размеров гостинную, жестом призывая окружающих следовать за ним.       Прилично. Тесновато, но чисто и уютно. Пахнет старыми книгами и деревом, камином и чем-то съестным. Мягкие кресла, невысокий деревянный стол, книги на полках, разного рода бытовые безделушки, живые ухоженные цветы и приятный полумрак. У окна ещё один столик с несколькими подсвечниками — очевидно, место для чтения. Уже без кресел. Видимо, все они были перетащены сюда, к камину. Вещей больше, чем места для них — оба живущих тут жнеца заселились явно не с пустыми руками и головами. Одинокое жильё Алана в сравнении смотрелось дробно: не гостиная, а комната с креслом, не спальня, а комната с кроватью — чего-то не хватало дома для уюта. А тут хватало. Алан сел в предложенное кресло и понадеялся, что сумеет провести хоть одну ночь в этом удивительном, уютном и цельном мирке. По одну руку от него расположился Эрик, по другую — мистер Спирс. Надзирателя, как ни странно, Грелль тоже сумел вытащить в гости, хотя Алану и казалось, что Уильям ещё пожалеет о своём согласии.       — Хохму* расскажу позже, — Рональд упал в кресло и закинул ногу на ногу, медленно откинулся, осторожничая со швом, — когда оклемаетесь немного. А то на вас, как обычно, лица после работы нет.       Возражать никто не стал. Жнецы обменивались короткими негромкими репликами, в расход пошла бутылка вина. Уилл отошёл. Зажёг свечи в подсвечнике и приблизился к книжным полкам: далеко не все знали, что его, как и всякого читающего человека, зачастую можно было соблазнить хорошей историей. Пальцы бегали по корешкам, глаза — по названиям. Грелль смутился, припомнив, что пару книг стащил именно у Уильяма. Спирс, однако, на пропажу не указывал, даже глядя на искомые примеры литературы. Рональд, оказывается, сегодня метнулся в Главдепартамент, чтобы узнать последние новости и навестить Беатрис, и теперь бессовестно пересказывал последние сплетни. Атмосфера теплела и оттаивала — усталость сменялась вялостью и нагоняла сонливость.       Алан передал бутылку дальше, проигнорировав свой бокал и нервно дёрнул за хвосты галстук-боло. В груди ныло. Не полноценный приступ, конечно, но такая «щадящая» его форма могла длиться от двух минут до трёх часов. Считать по секундам казалось затруднительно и непродуктивно, потому Алан, прикрыв глаза, принялся считать вдохи.       Примерно на второй сотне голос подал Грелль:       — Ну всё, подавай свою хохму, Рональд, не то вся наша компания здесь и уснёт.       Алан, который не был против и такого варианта развития событий, немного огорчённо открыл глаза и подобрался в кресле.       — Хорошо, — Нокс как-то совсем не изящно хлопнул себя по коленям и поднялся. — Это игра. В главном Департаменте шутят злее, чем у нас. Мне понадобятся два добровольца, сам я в такое играть не хочу, поскольку всех присутствующих уважаю как наставников и надзирателей. Предупреждаю сразу: женщины и мужеложцы не годятся, так что чем бы Вы ни были, мистер Сатклифф, попрошу воздержаться от инициативы.       — Передовые у тебя игры, да ограниченные! — надув губы, Грелль сел на место. Уильям стал позади него, выложив руки на изголовье кресла. Подсвечник был оставлен у одной из полок немым напоминанием: чтобы не забыл, на какой полке остановился.       Хамфрис знал, что за этим последует. Эрик ухватится за мысль и выпихнет его на рожон, какой бы унизительной ни оказалась эта игра. «Раз так, почему бы не шокировать бывшего наставника?» — Алан поднял руку.       — Я.       — Хорошо, ещё один.       — Я, — видимо, Эрика таки посетила схожая мысль. Хамфрис немного опешил.       — Смысл игры: проигрывает тот, кто не уверен в своей ориентации, — начал Нокс. — Вы уверены, что не предпочитаете мужчин?**       Эрик лениво дёрнул плечами — разумеется, мол. Кивнул и Алан.       — Хорошо. Вот, что нужно сделать. Вы двое должны постепенно сближаться. Можете преспокойно играть глазами или осыпать друг друга смущающими комплиментами до посинения — но руки друг к другу не тянуть! Не раздевать, не гладить, не толкать. Смысл в том, что тот, кто первый отступает — проигрывает. Если дистанция сократится до неприличной и никто так и не отступит — что уж, придётся целоваться. Не в щёчку, разумеется. Если уж и это стерпеть сумеете — даёте ход рукам. Всё ясно?       — А если и потом никто не отступит? — мрачно полюбопытствовал Хамфрис, буравя взглядом бывшего наставника. В Эрике он был уверен больше, чем в себе, но отступать уже было поздно.       — То вы оба предпочитаете мужчин и просто нас разыграли, — хмыкнул Рональд. — Ну что, готовы?       Эрик, кажется, тут же приступил к соревнованию. Алану приходится вспомнить, что как человек он прожил куда меньше Эрика и даже женщины не познал. «...Откуда у него такая похабщина во взгляде?!» Ужаснувшись, Хамфрис понял, что замахнулся на противника не по силам. Стратегию необходимо срочно менять, пока не засчитан проигрыш. Алан коротко выдохнул, уставившись куда-то в пол, затем снял очки и с не менее елейным выражением на лице воззрился на противника.       — Тебе эта похабщина к лицу, Эрик, — звучит честно и непривычно. Наверное потому, что это чистая правда.       Слингби опешил на секунду, но в долгу за выпад не остался:       — То-то я вижу, у тебя аж стёкла запотели, Алан, — парень готов был поклясться, что Эрик улыбался. Оппоненты шагнули навстречу.       — Ставлю на Эрика, — шепнул Грелль.       — Принято, — отозвался Уильям.       Алан протянул руки к лицу бывшего наставника.       — Руки!.. — напомнил Рональд.       Хамфрис упрямо закончил движение, приводя оппонентов в равные условия. Поддел пальцами дужки и аккуратно стянул очки. Ещё шаг. Теперь они стоят вплотную друг к другу.       — Это мухлёж и провокация, — фыркнул Грелль, придвигаясь, однако поближе.       — Я бы посмотрел, как бы Вы целовались в очках, Сатклифф, — отозвался Уилл.       Алан ниже почти на голову, но разница в росте его нисколько не смущает. Он безошибочно находит чужие руки и сплетает пальцы в замок. «Теперь твоя очередь. Больше мне делать ничего нельзя». Эрик не сдаётся. Пока ничего страшного и непоправимого для его ориентации не происходит. Видит, что потянуть руки на себя Алану возбраняют правила, а ближе придвигаться банально некуда. Наклоняется, сокращая дистанцию между лицами и прислушиваясь к себе. Да нет, вполне уверенно себя ощущает. Равнодушие, но никак не отторжение. И капелька любопытства. Алан упрямо запрокидывает голову. Гости ощутимо занервничали — момент истины. Выглядеть женственно Хамфрис отказывается наотрез, потому на носочки не приподнимается. Эрик понимает без слов и сам прижимается губами.       Алан едва не подскочил на месте, бессознательно сжимая чужие руки. Где-то в груди стало внезапно щекотно и неловко. То ли приступ себя исчерпал, то ли его перекрыли более сильные впечатления, но боль испарилась. Уже лучше бы была как есть. Кроме прочей гаммы новых впечатлений Алана щекотала и колола чёртова бородка — это-то и смутило его, едва не принудив отпрыгнуть. На чужих губах играла ухмылка. «Не сдамся!»       Кажется, Эрик недооценил мальчишку. Когда первый испуг прошёл, он чуть наклонил голову и... углубил поцелуй. Так ему просто было щекотно? Наставник едва не рассмеялся неопытности подопечного. Расслабившись и уверенно забив в угол щекотливое чувство неловкости, Слингби позволил юнцу проявить инициативу, предполагая, что подобное раздолье собьёт того с толку. Не сбило. Думай, Эрик: ну скольких отчаянных ребят неопытность остановила от ухаживаний за вожделенной дамой? Хоть кто-то отказался бы от достижения цели из детской робости? Если и да, то Алана нельзя было причислять к таким молодым людям. Теперь уже Эрику стало не до смеха. Крайне неумело и совершенно неопытно, но этот пройдоха добрался до языка.       — Хорошо, никто не отскочил, в ход идут руки, — скомандовал Рональд, и оппоненты немедленно расцепили пальцы.       Алан ловко стянул с наставника пиджак, Эрик сработал изящней: сняв перчатки, расстегнул единственную застёгнутую пуговицу пиджака и огладил чужую грудь руками, размеренно спускаясь ниже и расправляясь с пуговицами жилетки одна за другой. Галстук оставил как есть — пусть душит. Они обменивались касаниями, откровенно дразня друг друга, но пока держась на равных. Эрик словно издевался, не переходя к более решительным действиям, Алану же действовать мешали неопытность пополам с робостью, подавляемые упёртостью.       «Всё-таки целоваться он совершенно не умеет», — Эрик попробовал вогнать парня в ступор и прижал к себе. Тот сперва упёрся, силясь разорвать дистанцию, но, вспомнил, что по правилам отстраняться нельзя, и сопротивляться немедленно прекратил. Всё-таки смутился. Ситуация переменилась. Инициатива уверенно перекочевала к Эрику. Алан следовал, подчиняясь манипуляциям и иногда вторя чужим касаниям. Оба оппонента поняли, что издеваться друг над другом таким образом могут сколько душа пожелает, но если не закончить как можно скорее, в их ориентации засомневаются уже знакомые. В какой-то момент Хамфрис ощутил, что что-то не так. Знакомое чувство, знакомая манера... Эрик действовал неспешно и последовательно. Нельзя сказать, что методично — Алан терялся временами, но вполне себя осознавал. Это больше похоже на... Да нет, не может быть. Этот извращенец и здесь его поучать вздумал?!       Возмущённый Алан ухватил Слингби за загривок и грубо отдёрнул. Поцеловал в ключицу, скользнул губами по шее. Не теряя времени, поцеловал Эрика в последний раз, делая ход конём. Провоцирующий и подлый. Не отпуская затылок, он огладил чужие бёдра, цепляясь пальцами за ремень брюк и в тот же миг укусил оппонента за губу. Разорваться надвое Эрик не сумел и, всё-таки опешив, отскочил, разрывая дистанцию. Наставник и ученик — сейчас уже просто двое мужчин — уставились друг на друга, тяжело дыша и близоруко щурясь. Эрик закусил губу. Красный след пропал мгновенно — укус зажил. Ещё пару бесконечно долгих мгновений стояла гробовая тишина. Наблюдатели не мешали, оппоненты что-то для себя решали.       Первым нервно хохотнул Алан, затем широкая улыбка наползла на лицо Эрика.       — Я же говорил, — подал голос Уильям, под шумок отняв у Сатклиффа бокал и отпивая.       — Эрик, как ты мог? — взвизгнул Грелль, опасливо оглядываясь на надзирателя и гневно размахивая освободившимися руками.       — Да, хорошо посидели. И игра интересная. Думаю, у людей в обиход где-то через век войдёт, — улыбнулся Рональд.

***

      Грелль несколько раз порывался поучаствовать в новой игре, да только быть его противником не вызвался никто, а Рональд снова ткнул носом в правило. Уилл походил вдоль полок ещё немного и выпросил один потёртый томик для собственного пользования. Посидев ещё немного, засобирался домой Эрик. Алан уснул в приглянувшемся кресле, как хотел изначально, да там и остался. Спал Хамфрис в кои веки безмятежно и даже не брыкался во сне. Посчитав на этом свой долг исполненным, поверженный Слингби отыскал пиджак, перчатки и очки, накинул на бывшего ученика плед, прихватил Косу и покинул помещение. Рональд принялся расставлять кресла и убирать со стола, оставив у камина только занятое кресло.       — И что же я тебе должна? — Уильям замер в дверях и смерил вопрошающего оценивающим привычно-цепким взглядом. Грелль готов был поклясться, что впервые видел Уильяма улыбающимся.       — Я что-нибудь придумаю.