Encore mormor

IAMX - Wildest Wind A-Ha - East to the Sun West to the Moon Stromae - Quand c'est Patrick Wolf - To the Lighthouse Stars

Моран засучивал штанины джинсов до голени, пока не почувствовал, что ткань начинает передавливать ногу. Он застыл, согнувшись пополам, уцепившись за свою левую ногу, удивленно глядя на свои колени. Потом распрямился, и перед глазами снова появилось море. Нет, не оно. Появилось Море. Серые волны, но не пыльно-серые, не похоронно-бесцветные, не тяжелые серебристые, будто бы материя, предательски ускользающая из пальцев. По-морскому серые, по-ирландски, благородно, так, как только Ирландское Море может. У самого берега вода была совсем прозрачной, и в погожие дни вот отсюда, с десяти шагов, можно было разглядеть мальков, похожих на резвые блесны. Сегодня Море слегка волновалось. Гудело, сетовало, бурчало на своем морском языке, на небо, которое опять было затянуто невнятной прохладной моросью, опустившейся на пару километров, но так и не достигшей земли. Моран думал: правильно, нечего дождю здесь делать. Дождь на берегу моря – это бессмысленно. В воду он не заходил, а стоял поодаль, безучастно глядя на то, как волны приходят и уходят. Ирландское Море пыталось заигрывать, но этот некогда рыжий, а теперь потемневший, как старое золото, которое никто не полирует, человек не отвечал ему. Он был таким усталым и таким взрослым, что Море казалось ему надоедливым ребенком, энергичным не в меру и плохо воспитанным. Оно пыталось урвать себе всего, до чего пыталось дотянуться: и плеснуть вверх, и облизать каждый камень из тех овальных и блестящих, обкатанных на берегу, и дотянуться до лодыжек Морана, и поиграть с собственными волнами. Моран стоял и шевелил носом, одновременно чертя зубами по расцарапанному и обожженному языку. Как это произошло, он не помнил, но кончик языка сильно саднило, и стоило чему-то его задеть, как рот наполнялся кислыми слюнями, и Моран медленно прикрывал глаза, замирал и, не дыша, справлялся с болью. Он чувствовал себя каким-то вымотанным последние дни, хотя не мог припомнить ничего такого, чем занимался бы и что бы его вымотало. Повесив длинные конопатые руки вдоль тела, он весь согнулся, хотя позвоночник и требовал немедленно выпрямить спину, но Моран отключился от внутреннего голоса. Иногда до лица все-таки долетали холодные брызги, эти крошечные крупинки капель, и ему по крайней мере было не жарко. Воздух был душный: обещало ливануть с минуты на минуту. Об этом вообще нетрудно было догадаться: прямо на глазах ватный небосвод провисал ниже и ниже, наполняясь водой, будто кто-то сверху ходил с ведром и поливал его. И вот, оно впитывало и наполнялось, но его вот-вот должно было прорвать. А все же Моран надеялся на ясную ночь. Он повернул голову вправо и увидел фигуру, бредущую вдоль берега значительно ближе к воде, чем стоял он. На этой линии берег был ниже, скатывался прямо в Море, поэтому казалось, что этого маленького человека оно вот-вот проглотит. С каждой волной, что подходила, этот человек был все ближе к бездне. Не сейчас – а со следующей волной. Нет. Не с этой. Со следующей. Моран ждал этого, почему-то делая вдох через раз, хотя он не знал этого черноволосого, криво подпрыгивающего на каждый шаг. Но почему-то ждал, что вот-вот волна поднимется на дыбы и захватит его с головой, как обычно ждешь, что какой-нибудь болван ухнет на рельсы, прохаживаясь по самому краю платформы. Моран смотрел, как тот шагает голыми ногами с потемневшими внизу штанинами, слегка перекосившись налево, как белая футболка слегка треплется на тощем корпусе в районе пояса – странно. Моран мог точно сказать, что не чувствовал никакого движения воздуха, будто – аномально, но он мог сказать это, прислушиваясь к коже – тот стоял замороженный. Лицо освежалось только моросью долетавших брызг. А у этого человека на голове шевелились черные волосы и трепетала футболка. Он шел вдоль воды, по кривой линии, нелепо подгибая ноги (наверно, больно было на камнях) и почти не двигая руками. Кожа у него почти сливалась с его футболкой, а та – с пеной, облизывающей его ноги. Когда он добрался до Морана, был уже почти по колено в воде. Его шатало от силы, с которой волны набегали на берег, но он отважно стоял, поднимая голову и глядя на Морана большими, больными черными глазами. В миг Моран понял: это лицо много страдало. Такие лица бывают у мучеников: большие миндалевидные глаза, молебно изогнутые брови, стремящиеся к вискам, глубокие складки около губ – от многочисленных грустных улыбок. Такие лица можно увидеть на картинах итальянцев: головы склонены к груди или наоборот, откинуты назад и вправо, руки на груди (если они не привязаны к дереву и не растянуты), ноги подогнуты – вот как у этого. Вроде стоит в воде и выдерживает напор беснующихся, желающих, умирающих от желания играть волн – а все равно кажется, что в следующую секунду свалится как подломанный, и его унесет на глубину. И вдруг он спросил: - Ты потерялся? - Нет, - ответил Моран подумав. Он не изменил ни позы, ни отсутствующего выражения лица – только опустил на него глаза. Взгляд упал на локтевые ямки, прошитые голубыми венами – хрупкие, как детские шейки. Человек несколько раз мелко покивал, будто ругая себя за глупость, а потом, внимательно глядя под ноги, поднялся к Морану повыше, оставляя за собой цепочку темных следов на серых камнях. Вдруг Моран понял, что стоять босыми ногами уже холодно. - Ты здесь живешь? – спросил он. Когда темноволосый встал рядом и пропал из поля зрения, Моран снова уставился на Море. Оно уходило вперед и вперед, туманясь на самом горизонте, там, где уже не хватало глаз разглядеть: это высокая волна, или гигантское щупальце, или корабль с темными парусами. - Да, - отозвался голос сбоку. Он сделал шаг вперед, снова появляясь, и протянул руку, указывая налево. - Вон за тем маяком мой дом. Моран поднял брови. Пока человек не указал на маяк, он его не замечал. Теперь он повернулся. Обдало ветром. Маяк стоял на собранном из больших валунов холмике, такой же белый, но с красными поперечными полосами у самого фундамента и под фонарем. Сейчас огромный прозрачный глаз покоился в веке, слепо уставившись на них. Дома за холмом было не видно. Воспользовавшись молчанием Морана, человек продолжил: - В две тысячи четвертом здесь разбился самолет, набитый ирландцами. Они взлетели в аэропорту за той горой, - он резко кинул рукой за спину, - и через пятнадцать минут грохнулись в это море. Человек сто. - Все погибли? – спросил Моран так, будто проверял по списку нужное количество единиц. Человек не заметил ничего странного в его тоне. - Да. Все стали рыбами. Моран снова приподнял брови. Он попытался представить себе гигантский корпус самолета, блестящий и с искрящимся от бликов волн пузом, с панически мигающими сигналками – таранящий носом ни о чем не подозревающую воду. Это был день или ночь? Тут он упал или поодаль? Картина циклопического самолета с широкой зеленой полосой на боку, парящий над водой, а потом медленно уходящий на дно с носа. А рядом – маяк, невовремя моргнувший. И полная тишина. В это время человек цокнул языком. Моран посмотрел на него – он задрал голову наверх и смотрел на небо, щурясь так, будто ему светили в глаза лампой. До самых висков собрались букеты тонких морщинок, выдавая его возраст. Если, когда он стоял напротив, можно было принять его за очень уставшего подростка, несколько раз сломанного и склеенного, то теперь Моран смог разглядеть однодневную щетину, въевшуюся в щеки, и гибкую шею, и отдельно торчащие волоски рядом с бровями. Внезапно Морану захотелось обхватить его рукой и, нагнув его голову, прижать к себе, стиснуть его, выжать из него эту старость кожи, дряблость подбородка, отжать печаль из глаз, это молчаливое, почти отсталое умиротворение. Моран моргнул. Он не знает этого человека. Но вот, он скрипит зубами, пытаясь справиться с порывом, по силе равным ярости морского вала, наталкивающегося на острозубую, вымокшую скалу. - Пойдем на маяк. Скоро вечер, - вздохнув, сказал человек. И побрел в сторону холмика, будто бы Моран был невидимым, или даже больше: был дыркой в пространстве. Видимо, устав скакать на камнях, черноволосый отошел прочь от воды и пошел, но все равно утопал. Только теперь в желтоватом, холодном песке. Его штанины внизу быстро стали бежевыми. Делать было нечего. На берегу становилось холодно – несмотря на то, что Моран снова перестал чувствовать ветер. Волны стали подниматься выше, начался прилив, и вода неумолимо приближалась. Только теперь она уже не играла, а подползала к Морану. Она плескалась им вслед, этому черноволосому и ему, пока они уходили вверх по пляжу к холмику. Она пыталась подкрасться, дотянуться, она кидала пенистые руки на берег, шлепалась плоским туловищем, шипела от злости, взрыкивала – но люди были недосягаемы. Тогда она в бешенстве уносилась обратно, чтобы у себя в глубине набраться сил и в следующий раз обрушиться тайфуном на узкий берег. Моран догнал его. Мужчиной он бы его назвать не смог; то есть, очевидно, это был мужчина. Но если бы Моран описывал его от третьего лица, он бы просто споткнулся и сломал зуб: это слово совсем не вязалось с пергаментным, неясным образом, маячащим впереди. Это был человек. Это был темноволосый. Это был «он». И вот, Моран его догнал. Они молча добрались до холма, изредка поглядывая на приливающие волны и оставляя их справа чертыхаться и биться о камушки. Немного обошли холм и взобрались прямо по выступающим валунам – Моран поднимался ловко, цепляясь пальцами ног и ладонями. У него ноги были сухие. Черноволосый же иногда оскальзывался, но не срывался: видно было, что он чуть ли не каждый день проделывает эту нехитрую операцию со взбиранием вверх. Когда они оказались около толстого стебля маяка, сужающегося к верху, Моран кинул взгляд на ту сторону пляжа, чтобы взглянуть на дом, о котором человек говорил. И увидел, что берег пуст. Он замер на полушаге, чувствуя, как по позвоночнику проехалась сосулька и ухнула вниз, тут же растекаясь ледяной лужей по кишкам. Вид пустого берега ошарашил его; он не мог объяснить, почему, но Моран оцепенел, пялясь во все глаза на этот бежевый песок, убегающий косой прямо, а потом поворачивающий за выступающую седоватую скалу. - Вот их мемориальная табличка, - голос вырвал его из страшного раздумья. Моран повернулся. Человек указывал пальцем на большую светло-серую каменную плиту, приделанную прямо к стене маяка. Колонки имен теснились на ней как ряды гороха. Шесть колонок мелким шрифтом. Моран сделал шаг вперед, туда, где человек вел маленьким белым пальцем по плите, медленно пошкрябывая выдолбленные именами выемки в камне. Много, много имен – и все стали рыбами – выстроились в черные колонки. Человек остановил палец внизу колонки. Прислонил к плите ладонь. Та была холодная. Моран подошел ближе, щуря глаза и зачем-то вчитываясь в ирландские имена, ничего ему не говорящие. Так увлекся, что не заметил, как его спутник пропал внутри маяка. Когда Моран заставил себя оторваться от чтения, он понял, что остался на холме один, и поспешил к приоткрытой двери. Внутри, взбираясь по винтовой лестнице, Моран иногда задевал плечом стену – настолько там было узко. Черная витая лестница здорово холодила стопы, да еще и был риск запнуться от усталости и разбить пальцы – если бы только Моран когда-нибудь уставал. У него вся измотанность была внутри, как у маяка – свет, так что он бодро, хоть и не без смятения давал круги по глухо отзывающейся крутой лестнице, думая про себя, куда мог деться его новый знакомый. Пройдя ступеней пятьдесят, он остановился и задрал голову вверх – лестница убегала, кажется, в саму бесконечность. И – ни звука. Только рассерженное гудение Моря снаружи, как будто их бегство в башню стало для него последней каплей. Моран поднялся еще немного и выглянул в прямоугольное окошко – волны вставали на задние лапы, гарцуя пеной, и падали, словно взрывающиеся дома, вниз – разом, с обломками и водяной пылью, с ужасающим грохотом. Неужели будет шторм? Небо было уже совсем близко, на воде стояла темно-серая тень, и казалось, что на глаза что-то давит. И надо быстрее подниматься наверх. Моран скакал по чертовой лестнице столько времени, что у него начала кружиться голова от этих исчезающих под ногами ступенек. И когда он наконец ворвался в маячную комнату, громко открыв дверь и повисая на ручке, темноволосый резко обернулся на него. Он отпустил свои локти и приоткрыл рот. Моран озвучил свои опасения насчет непогоды, и тот согласно кивнул. Он зябко почесал одну ногу другой и потоптал по полу, будто бы на них еще мог остаться песок – после такого-то подъема. Моран осмотрелся, его глаза скользнули по голым стенам и убого жмущимся к ним столу со стулом. - Только не говори, что ты – смотритель этого маяка, - протянул он, шагая к окну и краем глаза замечая, как человек плавно отходит от него, будто фигурка на штыре. - Это мой маяк. Я включаю его каждый вечер. - Он импульсный или с линзой? – спросил Моран, опять погружаясь в созерцание непокорного Моря. Он не чувствовал ровным счетом ничего. Ни облегчения от того, что он высоко, и теперь волны его не достанут, ни тревоги, ни раздражения из-за этого странного поведения погоды. Он только ощущал, где-то на дне желудка, грусть? Смутную грусть из-за пустого берега. Никакого дома там нет. - Хочешь посмотреть? Пора его включать, - бодро сказал человек и полез вверх по каменной лестнице к люку. Он пару раз грохнул этим люком, будто сбивая пыль, а потом стал пропадать в дыре. На этот раз он его не упустит – так решил Моран и пошел сразу за ним. Не успел тот полностью влезть в отверстие, как Моран уже засовывал туда голову. Человек неловко вылез на пол и встал на колени, отползая, чтобы дать ему тоже подняться. Тут, в этой маленькой комнатушке без стекол в окнах – да и не окна это были; скорее это узкие куски стен перемежали пустое пространство – в центре громоздился уродливый слепой глаз. Джим, - вдруг подумалось Морану. Когда он посмотрел на большой фонарь со слегка опущенной сердцевиной, будто поникший. Внутри он был белый как яйцо. Это имя он видел внизу на плите. Подняв глаза на человека, Моран легко присоединил к нему это имя и остался очень этим доволен, будто бы вспомнил что-то очень важное. В эту же секунду он вдруг вспомнил, как какое-то время назад бесцельно топтался на берегу и пялился на волны, задыхаясь от стоячего воздуха и ловя лицом мелкие, надменные брызги, которые Море ему кидало как брезгливый вельможа – бездомному. А теперь он дышал. Сидел на полу на этом оголенном пятачке и глубоко вдыхал соленый воздух, которого здесь было в избытке. А Джим склонился над приборами, и его джинсы болтались на отощавшей заднице, а белые голые пятки пестрыми пятнами притягивали к себе взгляд. Моран встал и отряхнул колени, обошел око вокруг и стал ждать. - Солнце зашло, - объявил Джим. Моран кивнул. Он этого не заметил – небо-то было все заволочено. Но, судя по тому, как стремительно сумерки накрывали землю внизу, словно кто-то накидывал большую черную вуаль, солнце действительно только что ушло до лучших времен. Моран не любил этот сумеречный отрезок суток: глаза никак не могли привыкнуть. И длился он совсем недолго: от силы полчаса. То есть, никакого стратегического толка от него не было. А все равно в эти полчаса между уходящим днем и тяжелым вечером что-то было не так. Это был порог. И Моран его не любил. Зрение сходило практически на нет. Волосы Джима слились со стеной, а когда он двинулся в сторону окна и встал к нему лицом, то его голова вообще пропала, а туловище в белой футболке осталось висеть в воздухе. Шум снаружи, единственный звук, оставшийся от всех звуков на свете, звучал иррационально, подозрительно и сверхъестественно. И все – стены, пол, чернеющая тумба в центре комнаты – было ненастоящим, было вымыслом, оно было неуютным, неправильным, несуществующим. И тут Морану пришло в голову, что он попал в один из коротких рассказов Лавкрафта – страшное, бездонное место со стенами, уходящими вовнутрь, и чудовищами… Хотя страшно ему не было: на войне весь страх отбило. Но неуют все равно полз по коже и забирался под рукава футболки, щекотал там и отковыривал веснушки, потухшие от уныния. Моран мечтал нарушить эту тягучую тишину, поглощающую даже звуки копошения Джима – а он точно, точно Джим – но не знал, чего бы такого ляпнуть. Наконец, он не выдержал: - Вот же дерьмо, - и рывком отвернулся к окну. - М? – безучастно отозвался Джим. Он щелкнул чем-то за спиной, и комнату наполнил механический треск. А потом стало еще хуже. Маяк начал мигать. Сначала блекло и лениво, будто нехотя, как будто Джим трепал его за плечо, а тот не желал просыпаться. Потом свет становился сильнее с каждой вспышкой, сопровождающейся гулким, негромким «пау». Пау… пау… пау... сиротливое, механическое дыхание навевало тоску. Моран медленно вдохнул и выдохнул полной грудью, как делают люди, когда они пытаются не заорать ругательства. Он все смотрел на Море. - В ту ночь, когда они грохнулись, маяк не работал, - сказал Джим, оказываясь около его плеча. - Ну и что? – пожал плечами Моран, - у самолета свое освещение. Тут и врезаться не во что. Маяк для кораблей, а не для самолетов. Джим помолчал несколько секунд, а потом так же пожал плечами. - Все равно. Если маяк стоит – он должен гореть, - и по-деловому отряхнул ладони, будто они были чем-то испачканы. Море внизу разбушевалось не на шутку, и Моран уныло подумал, что, похоже, придется пережидать шторм здесь. Неужели? Равнодушное спокойствие постепенно перерастало в зудящее раздражение, а из него – в глухую ярость. Зачем все эти идиотские камни скользкие? Почему пляж – это же ПЛЯЖ – холодный под вечер? Какого хрена эта сраная вода бесится там внизу, как будто шлюха, которая хочет внимания? На хрен этот чертов старый маяк, стоит тут – а ведь здесь даже не плавают корабли. Это не бухта и не гавань, здесь нигде нет разрезанных надвое гор, между которыми можно было бы проплыть? И эти чертовы сумерки теперь стали еще хуже, потому что раз в три секунды их бесцеремонно взрезает яркая белая вспышка. Пау… будто зовет кого-то из тумана, ебучий бедный родственник – и больно бьет по глазам. Почему Джиму надо приходить сюда каждый вечер и включать этот маяк? Моран посмотрел на него. - Правда думаешь, что они все стали рыбами? - Какоой у тебя ядовитый голос, - протянул Джим. - Ты думаешь, они стали рыбами? Вопрос потонул в усиливающемся шуме воды и угасающих «пау». Яркие вспышки били по глазам, делая все картинки вокруг шизофренически нереальными. Моран снова повернулся к Джиму и попытался разглядеть его лицо в мигающем свете, но его кожа была слишком белой. Она будто бы отражала свет, возникающий в глазу маяка, и Морана слепило еще больше. Он зажмурил глаза, но даже сквозь веки проникал этот ослепляющий свет. Ему хотелось спросить Джима, тут ли он еще, но эта какофония шторма и маяка, раздражающий свет и пробирающий холод, идущий от стоп к плечам, не давал ему открыть рта. Он вытянул руки, пытаясь нащупать перегородку или подоконник, чтобы опереться, и тут по его плечу что-то скользнуло. Буквально на секунду – что-то теплое, но молниеносное – а потом рядом образовалась пустота. Моран открыл глаза широко-широко, но все еще был слеп, и он только слышал рев глотающих волн, алчно пережевывающих чьи-то кости. В семь тридцать зазвонил будильник, и Себастьян погладил его, затыкая. Комната ухнула в давящую тишину. Он просто так лежал в кровати, дожидаясь условного сигнала, потому что не хотел вставать. Не хотел вставать больше никогда. Но надо было – по крайней мере сегодня. Пора ехать на похороны.