Он не забыл

После того случая Россия все-таки ушел, ведь дела страны не ждали. Те два дня, что они провели вместе, глубоко врезались в память Пруссии. Их умопомрачительный секс, поцелуи, завтрак, который казался Гилберту вкуснее, чем обычно… Возможно потому, что священнодействовал на кухне как раз Иван. Байльшмидт не помнил, чтобы ему кто-нибудь готовил завтрак. Он всегда всё делал сам, без чьей-либо помощи. Он помнил долгие прощания и даже то, что Брагинский хотел задержаться у него подольше, но звонок Президента, раздраженного долгим отсутствием подопечного, испортил все планы, которые были у русского. Они разошлись. С того момента на Гилберта, словно кара за то, что он посягнул на нечто, принадлежавшее другому, навалилась гора различных происшествий и он благополучно забыл о выходных. Если и всплывало в голове, то он давно сумел уверить себя в том, что им обоим с Россией это было на руку. Они поразвлекались, поиграли в любовь каких-то неполных два дня, а затем вернулись к своим проблемам. Каждый хоть раз в жизни так делал. И, бывало, не один… Для Байльшмидта же существовало на тот момент две важные вещи — его страна и Фридрих, который снова что-то придумывал. Сам Пруссия, не переставая восхищаться недюженным умом своего короля, проводил дни то в сплошной праздности, то забегая вечером к Франции, который неизвестным образом узнал о случившемся и каждую встречу проводил подробный психоанализ, после которого альбинос всё порывался начать с ним войну. И всё равно терпел. Он отрицал это всеми силами, но в словах Бонфуа был смысл. И этот самый маленький коварный смысл беспокоил Гилберта больше, чем что-либо иное. «Мы были просто не в себе, черт возьми, — убеждал себя он. — Иван говорил те вещи не всерьез. Мы были слишком возбуждены». Эти слова он, как молитву, повторял постоянно по утрам, просыпаясь в пустой и холодной постели, во время еды, которая вновь стала пресной и однообразной, и даже когда он снова ложился спать, старательно обходя ковер у камина в гостиной, где они с Иваном были вместе. Он проводил в ванной с ароматными маслами по часу, а то и по два, но запах России не отпускал его и Байльшмидт мучился, не в силах сомкнуть глаз ночью. Из-за этого его работоспособность существенно понизилась и справляться с бумагами помогали два секретаря, которые поминутно бросали на Гилберта опасливые взоры. Пруссии казалось, что он давно попал в Ад и теперь варится с остальными грешниками в кипящем котле. Он не хотел слушать доводы Франциска, не хотел выходить из дома, боясь наткнуться на Ивана в кабинете Фридриха или просто на улице. Он боялся даже смотреть на прохожих, ругая себя за непроизвольные попытки увидеть в толпе знакомую светлую макушку и блестящие фиалковые очи. Теплые, добрые, с искринкой… Это был очередной темный день его затворничества. С трудом выпроводив послов Фридриха со скорыми словами о том, что он в порядке, Гилберт направился было на кухню, чтобы заварить себе кофе. Его путь лежал через гостиную. Проходя мимо книжной полки, пыль с которой он не стирал, пожалуй, пару месяцев так точно, Пруссия краем глаза заметил знакомый корешок с теснеными золотистыми буквами. «Алиса в Стране Чудес». Дурацкая книга… Байльшмидт было хотел выкинуть её, но рука не поднималась. Чертов Льюис Кэрролл с его сумасшедшей девчонкой! Это начинало походить на дежавю. Пруссия посмотрел на часы. Приближалось время ужина. Как и тогда, когда он назначил шуточную, якобы неотложную встречу Ивану, а сам, откопав старый том, принялся за чтение. Альбинос с опаской взглянул на книгу и, осторожно сняв её с полки, дунул на обложку. И закашлялся в белом облачке. Зря он пренебрегал уборкой… Впрочем, теперь ему всё равно. Гилберт направился к креслу, по-прежнему бочком двинувшись вдоль ковра. Он сел, чувствуя себя неуютно, будто не в своем доме. И открыл первую страницу. Иллюстрация. Девочка в платье сидит на берегу. Несколько минут Байльшмидт молча пялился на картинку и только потом приступил к чтению. Алиса сидела со старшей сестрой на берегу и маялась: делать ей было совершенно нечего, а сидеть без дела, сами знаете, дело нелегкое…  Ага, вот и он — такой же… Пруссия стал читать дальше, хотя особого интереса у него не было — книгу он давным-давно знал почти наизусть. И даже дурацкое предисловие. «Глава никакая…» Как остроумно! В этот момент в холле раздалась какая-то возня и голоса. Гилберт и бровью не повел — наверняка слуги опять ругаются. Он положил ногу на ногу, держа книгу на весу. И тут все резко стихло. Байльшмидт опять проигнорировал это. Дверь тихонько скрипнула. Опять эти вшивые подобострастные ублюдки — пришли наводить порядок и докучать ему одним своим видом. Хотя бы одно полезное дело они могут сделать — выкинуть чертов ковер перед камином. — Здравствуй, Гилберт, — этот голос заставил кожу Пруссии покрыться мурашками. Его дыхание участилось, книга выпала и шлепнулась на пол. Мягкие пальцы коснулись красивой молочно-белой шеи и Пруссия внезапно почувствовал, что его тело слабеет. — Россия? — он почти сразу пришел в себя. — Это ты? Альбинос обернулся назад, не желая верить в это. Всё повторялось. И зачем он только сел читать этого Кэрролла?! Иван Брагинский собственной персоной стоял за креслом и внимательно осматривал прусса. Почти пристально. У Пруссии задрожали руки, которые он тут же переместил на подлокотники. То же бежевое пальто, светлые волосы и аметистовые глаза, смотрящие с нежностью. Гилберту захотелось податься вперед, к его губам, но он сдержал этот порыв. Ему не хотелось усугублять свое положение. — Не надо, — попросил он, едва Иван снова потянулся к нему. — Почему? — удивился тот. — Россия, — Байльшмидт поглядел на него с несчастным видом, — скажи, что тогда ты пошутил. Скажи. — Нет, — улыбка исчезла с лица Брагинского. Вместо нее на нем появился ужас и страх. - Нет! — Понимаешь, я не знаю, что скажут остальные, — пруссу стыдно было сказать все прямо и он придумывал совсем неубедительные оправдания. — Они… — Да плевать я на них хотел, — прошептал нетерпеливо, твердо приговаривая каждое слово, русский, припадая к нежной коже без изъянов и касаясь её горячим влажным языком. Байльшмидт, к своему стыду, не сдержал тихого протяжного стона, выгнувшись навстречу. — Я не хочу… — сопротивлялся Пруссия, то прижимаясь к Ивану, то отталкивая его. — Отпусти, отпусти меня, придурок… — Никогда, — твердил Брагинский. — Никогда. Ты - мой, понял? И только попробуй это отрицать. — Россия… — Гилберт потихоньку сходил с ума. Он пытался проснуться, уверяя себя в том, что всего лишь спит и ему снится его прошлое. Но другие слова, другие события разбили эту версию в дребезги. К тому же, сны не могли быть такими яркими и настоящими. Яркими настолько, что все вокруг прусса взрывалось мелкими разноцветными огнями. Может, тогда и не стоит сдерживаться? Но… — Мой… — бормотал как заведенный Россия, целуя любовника в щею, сминая его плечи и пока не спеша раздевать. Пруссия внезапно вспомнил о том, как собирался мстить Ивану, как собирался проделать с ним то, что творил сам русский. Спустя некоторое время это показалось ему абсурдом - мол, он был безумен. Однако сейчас о нем можно было сказать так же. Он возбудился уже от первого прикосновения, член неприятно терся о брюки и выпирал из них так, что, казалось бы, сейчас разорвет темно-синюю ткань. Гилберту хотелось потрогать себя и он потянулся к ремню, но Брагинский больно ударил его по руке. Это прикосновение эхом отозвалось в мягкой месте. Альбиносу вновь захотелось, чтобы его отшлепали. Но ведь он решил командовать парадом, разве нет? Пусть сначала наиграется Иван, а потом Гилберт резко отберет инициативу. И тогда посмотрим, кто будет кричать громче. Где-то на краю сознания шевельнулась мысль о слугах, но Пруссия тут же отмел её в сторону. Так даже интереснее. — Так ты еще не хочешь? — усмехнулся Иван, кивнув на внушительный стояк Байльшмидта. — О, черт тебя дери, — стиснул зубы тот. — Учти, я тебе припомню всё. — Так давай, — с этими словами Россия любовно погладил сквозь брюки свой напряженный орган, дерзко смотря на Гилберта. Извращенец… Пруссия потянулся к нему и жадно поцеловал, вкладывая в поцелуй всё, что ему пришлось пережить за эти два месяца — горечь расставания, боль, безразличие, страх, радость от встречи. Он так устал от дел, так хотел увидеть Брагинского, прикоснуться к нему, раствориться в нем. Все-таки Бонфуа не соврал. Кажется, Гилберт и правда влюбился в этого сильного, могущественного, но такого нежного короля севера. Байльшмидт покусывал его губы, зализывал ранки, с наслаждением чувствуя сладкую кровь на кончике языка. Ему хотелось, чтобы Иван тоже ощутил это и их языки тотчас же сплелись, отчего русскому стало довольно тяжело держаться на ногах. Здесь, на ковре у камина, пламя которого внезапно снова начало греть? Или в спальне, что больше не будет такой холодной и забытой? — Где тебе нравится? — спросил Гилберт, на краткий миг прервав поцелуй. Его руки забрались под пальто и свитер Ивана и гладили горячую кожу. Брагинский, запрокинув голову, с трудом ответил: — У камина. У камина, прошу… — Хорошо, — мурлыкнул прусс, зарываясь носом в светлые волосы русского, пахнувшие дождем. На улице что-то слякотно… — Надо бы согреть тебя, что скажешь? — Да, да… — шептал исступленно Россия, подаваясь навстречу ловким рукам. Пруссия накрыл его губы своими, заваливая на пол и устраиваясь сверху, не забыв задеть бугорок в брюках Ивана. Тот вытаращил глаза и дернулся вперед, к ладони. Гилберт же коварно ухмыльнулся. Начало мести… — Ай-яй-яй, — и он даже слегка ударил по этому месту, отчего Брагинский издал гортанный стон. — Не пойдет. Так я даже не успею насладиться твоей сладкой дырочкой, dorogoy. Произнеся это русское слово, он хохотнул. — Будет тебе потом «dorogoy«… — пообещал Иван, стиснув зубы. С него, между тем, уже стянули пальто и свитер, оставив только в штанах. Пруссия требовательно целовал его, специально потираясь своим пахом о его возбужденный член. Ткань должна была только усилить острые ощущения. Он видел, что Россия уже изнывает и просто не может держаться, однако чудесным образом старался отсрочить оргазм. Гилберт покрывал влажными поцелуями его грудь, легко кусал чувствительные соски, любовался ключицами и красными от напряжения щеками любовника. Иван, не желая проиграть в этой схватке, закусил губу и сдерживал рвущиеся наружу стоны. Руки его вцепились в жесткие пепельные волосы. — Только дерни мне, — пригрозил Байльшмидт. — И что? — с ухмылкой спросил Брагинский. — Я буду трахать тебя, пока не закричишь, — прошипел прусс, придвинувшись к его лицу. Иван изобразил ужас и рассмеялся. Теперь Гилберт обязан был выполнить обещание. За этот смех, он сильно укусил русского в шею. Пусть останется метка — он хочет, чтобы все знали, кому принадлежит этот красавчик. Нежно поцеловав место укуса, Байльшмидт мучительно медленно стал продвигаться вниз, к ремню зеленых брюк, пересчитывая тонкими пальцами ребра, сминая и оттягивая соски, с нескрываемым наслаждением вслушиваясь в тяжелое дыхание Брагинского. Иван понимал, что его ждет скорая расплата за всё, но он наоборот стремился к этому, отвечая на поцелуи Гилберта, чувствуя как его язык играется с сосками. У камина было тепло, но Россия всё равно дрожал. Дрожал от предвкушения. Он и сам ласкал Пруссию, не уступая ему в наглости. Хитро улыбнувшись, он легко запустил руку в штаны Байльшмидта. Тот попытался вывернуться, но было поздно. Дальше брюк Иван не полез, поглаживая сквозь боксеры член альбиноса. Тот, выдохнув, толкнулся ему в ладонь. — Не так быстро, — хрипел Гилберт. — Я же не смогу дойти до самого интересного, придурок… — Я так хочу, — довольно произнес Брагинский, приподнявшись на локтях к его уху. Пальцы русского обхватили головку и стали совершать ритмичные движения — вверх-вниз, так что Пруссия чуть не подавился воздухом. — М-м, какой большой, какой… сладкий… За каждым словом следовал поцелуй в шею. Байльшмидт понял, что Россия пытается перехватить инициативу. Нельзя было этого допустить. Тем не менее, он получал удовольствие от этих мук. Рука Ивана такая горячая, мягкая, а уж каково будет оказаться внутри него, трахать, трахать и трахать до тех пор, пока сил совсем не останется. Вбиваться в податливое тело, кусать, целовать, чувствовать его язык, ласкающий напряженный пах. — Мерзопакостный засранец… — хрипел Пруссия, добираясь таки до ремня брюк брюк Ивана. — Нет, — тот отстранил его и посмотрел в потемневшие алые глаза. — Сегодня я буду как ты. — Иван… — выдохнул Гилберт, касаясь его щеки. Что-то в груди, в районе сердца, сдавило так, что пруссу показалось, будто его сейчас разорвет. Он бы предпочел не видеть Брагинского хотя бы несколько секунд, потому что фиалковые очи, детское милое лицо, покрасневшие от долгих поцелуев губы… Таким образом альбинос рисковал кончить раньше, чем следовало. — Заткнись, Байльшмидт, — прервал его Брагинский, смело расстегивая ремень. - О, да мы всерьез возбудились… — Ты просто не представляешь, насколько я хочу сейчас завалить тебя обратно на пол и отъебать по самое нехочу, — рычал Гилберт. — Тихо, — рассмеялся Россия и вдруг с силой шлепнул прусса по мягкому месту. — Сегодня твоя прелестная задница почти не пострадает. — Конечно, — ехидно отозвался альбинос, — стрелы-то я буду пускать. — Тогда расслабься и получай удовольствие от процесса, — довольно заключил русский, спуская брюки и белье с худых ног. Их взгляды на несколько секунд встретились. Похотливо облизнув верхнюю губу, Россия медленно провел языком по всей длине члена Гилберта. Того словно бы пронзила молния. Байльшмидт положил ладонь на светлую макушку Брагинского, тихо застонав и прикрыв веки. — Иван, сейчас я буду трахать твой рот, — угрожающе прошептал Пруссия и охнул, когда пальцы хитрого русского с силой сжали затвердевшие соски. — М-м-м, правда? — мурлыкнул тот и нежно поцеловал головку. — Тогда минет будет моим любимым занятием. — Иди сюда, потом продолжишь, — Гилберт с практически животной страстью прильнул к его губам, потянувшись рукой к штанам Брагинского. Каменный стояк лишь добавил Байльшмидту чувства удовлетворения. Он запустил пальцы за резинку трусов, поглаживая напряженный орган русского. — Блять, ты издеваешься… — пробормотал он, отрываясь и снова спускаясь вниз, оборвав все планы прусса. — Думал обхитрить меня, а? — Ничего я не… О-о! — и Пруссия двинул бедрами вперед, шипя и матерясь. — Лжешь, — рассмеялся Иван, вылизывая его член. — Нагло лжешь мне, значит? М-м-м, бессовестный Гилберт… Его горячий рот — вот и всё, что помнил в тот момент Байльшмидт. Его язык, вытворявший такое, отчего альбинос выгибался вперед, до боли сжимал в пальцах светлые пряди и тянул их, абсолютно не сдерживая стонов. Россия наслаждался этим зрелищем, старательно лаская его пах, то пропуская в горло на всю длину, то играясь с головкой, дуя на нее, целуя, посасывая, не стесняясь нечего. Гилберт не выдержал, когда Иван посмотрел на него снизу и улыбнулся. Улыбнулся с его членом во рту. И у прусса окончательно сорвало крышу. Он трахал этот аппетитный рот, удерживая русского за волосы. Боль лишь добавляла красок в ощущения. И где он такому научился..? Байльшмидт понимал, что очень скоро, возможно, будет возбуждаться от одного только вида Брагинского. Его Брагинского… — Иван… Иван… — в порыве страсти шептал Гилберт, двигая навстречу бедрами. — Господи, я… — Не сейчас, — тот нехотя, с сожалением оторвался от своего увлекательного занятия и облизнул губы. — Хоть ты и вкусный, но позволить тебе кончить — значит, ты не сможешь сдержать своего обещания. — Какого..? — бормотал альбинос, глядя на него помутневшими глазами. — Трахать меня, пока я не закричу, — усмехнулся Брагинский. — Короче, Склифасовский, насиловать будешь? — А ты хочешь? — тяжело дыша, спросил Байльшмидт. — Конечно, — просиял тот. И все-таки умом Россию не понять… Гилберт подался вперед, валя Брагинского обратно на ковер и снова оказываясь сверху. Русскому стало совершенно не до смеха, когда ловкие пальчики прусса коснулись его члена. Он вдохнул и запрокинул голову наверх. — Ну, — торжественно произнес Пруссия, — насиловать так насиловать… dorogoy. И он, ухмыльнувшись, шлепнул Ивана по ягодице. Тот шире расставил ноги и прогнулся в спине. Не терпится… — В кармане… возьми… — бормотал он. Мигом поняв о чем он, Байльшмидт вытащил тюбик со смазкой. И ведь подготовился же, засранец… Щедро помазав свой возбужденный орган и стараясь не слишком усердствовать, Пруссия жадно поцеловал русского и дерзко посмотрел ему в глаза. — Какой ты красивый… — еще один поцелуй. — Трахать тебя — для меня лучшее удовольствие. И он резко вошел в Брагинского. Потому что тут же догадался — если уж тот принес с собой лубрикант, то и растянуть себя не забыл. Так и оказалось. Иван охнул и закусил губу. Гилберт сжал пальцами его бедра, оставляя синяки. Несколько секунд — и он уже с силой толкался в Россию, задевая простату. Дотянувшись рукой до его члена, Байльшмидт обернул вокруг него пальцы и начал двигать ими, покрывая мокрыми поцелуями шею Ивана. Он оставлял на нем засосы, не останавливаясь, а тот пока держался и лишь тяжело дышал. Альбинос слизнул капельку пота с его виска и мурлыкнул: — Стони, — и увеличил темп движения пальцев. — Черт, Пруссия… — тот выгибался ему навстречу, стиснув зубы. — Я что сказал? — Гилберт изменил позу и теперь буквально насаживал Ивана на себя. — Тебе нравится, я вижу… Нравится, когда я трахал тебя так… Снова старая поза. — И так… И вновь он двинул рукой и продолжил насаживать Россию. — Нравится, когда я целую тебя так… Его язык проник в рот Брагинского и тот издал первый тихий стон, смотря на любовника невидящими фиалковыми глазами, затуманенными похотью. — А сейчас я насилую тебя, Иван, как ты хотел… Всё, что ты хотел… Толчки становились всё глубже и грубее, рука на члене России задвигалась еще быстрее. — Гилберт..! — вскрикнул русский и схватился за его плечи. Не застонал. Вскрикнул. — Какой ты горячий и узкий… — хрипел Пруссия, целуя его. — Я люблю тебя, черт подери… Я хочу, чтобы ты кричал… Кричи! — Гилберт! Крик потонул в страстном поцелуе. Последний толчок — и Байльшмидт излился в Брагинского, издав громкий протяжный стон. Россия бурно кончил себе на живот, запрокинув голову и вцепившись в прусса. Они повалились вместе на пол, тяжело дыша. — Я сдержал свое обещание, — ухмыльнулся Гилберт, прижимаясь к Ивану. Приятное тепло по всему телу давало ощущение спокойствия. Его начало клонить в сон. — Моя задница однозначно пострадала, — тихо рассмеялся Брагинский, хитро глядя на Пруссию аметистовыми глазами. — Гилберт… — Что? — Не говори, что твои слова тогда были шуткой. — Нет, это правда. И пусть боги будут свидетелями и уничтожат меня, если я предам тебя. — Ты — мой… — прошептал Россия. — Я — твой, — согласился Байльшмидт со слабой улыбкой и прикрыл веки. — …А что скажут слуги? — Плевать я на них хотел…