Неглубокая могила

Утром серая от инея трава с тихим хрустом ломалась под подошвами сапог. Лопаты застревали в неподатливой мерзлой земле — могила углублялась медленно. — Хочу знать, кого мы закопаем. Он был хорошим человеком? С каждым выдохом на воротник Ривая оседало полупрозрачное облако пара. — Нет, — Эрвин обернулся и коротко глянул на тело у черного ствола клена. — Он был просто человеком. Обычным. О мертвых — либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Особенно, если говоришь с Риваем — он тонко чувствовал ложь и никогда не прощал, если ему врали. Эрвин знал. Ривай, прищурив светлые глаза, посмотрел на безголовое изувеченное тело, скорчившееся у дерева. Кости смятых конечностей торчали наружу, пробив плоть и кожу, кровь на плаще сгустилась темными потеками, залив символ крыльев. — Рассказывай, — тихо обронил Ривай, вновь вбивая лопату в стылую землю. Слово слетело с губ белой дымкой. — У него не было семьи, хоронить его некому, — медленно произнес Эрвин, ему на мгновение почудилось, что изуродованный труп прислушивается, смотрит в спину. — Он говорил: служба в разведке — главное в его жизни. Эрвин умолк и теперь в полной тишине стоял напротив Ривая у края неглубокой могилы. Бледное хмурое лицо Ривая было серым, как пепел, под глазами залегли тени. Он опирался на лопату, непривычно печальный, с поникшими плечами, в грязном от талого снега и земли плаще. Эрвин давно не видел Ривая настолько измотанным, а может, как все, просто перестал замечать, что он тоже человек. Он был словно ружье, которое стреляет точно в цель и никогда не дает осечки, стоит лишь нажать на курок — прогремит выстрел. Эрвин облизнул спекшиеся губы, во рту стояла горечь. Ривай склонился к трупу, ухватил за окоченевшую сломанную руку и волоком подтащил к краю ямы. — Не замалчивай, Эрвин. — Он в последние месяцы был странным. Слегка. — Эрвин уложил удивительно тяжелое холодное тело в могилу. — Смеялся невпопад, а если напивался, плакал и говорил сам с собой. Но он был отличным стратегом, мыслил ясно. Только в нашем последнем походе отдал неверный приказ — погубил себя и весь свой отряд. — Бывает, — безразлично заметил Ривай, сапогом наступив на торчащую из могилы сломанную руку — кость захрустела и конечность легла в яму ровно. — Бывает, — рассеянно повторил Эрвин, накрыв тело темно-зеленым полотном. — Но приказ был таким, что отдать его мог только умалишенный. И никто не сказал, что этот безумец не прав. Его послушались. Они оба надолго умолкли. Теперь Эрвин слышал только глухой стук своего сердца, шорох сыплющейся в могилу земли да редкие пронзительные крики болотной птицы за лесом. Небо потемнело, и в стылом воздухе поплыли крупные хлопья снега. Ривай прислонил лопату к стволу клена и прямо через зарытую могилу шагнул к Эрвину, внимательно посмотрел снизу вверх. Под его взглядом Эрвин почувствовал себя прозрачным, как тонкий лед, и таким же хрупким. Это было почти больно — такая уязвимость. Эрвин положил ладонь на крепкое плечо Ривая: — Обещай, что если я ошибусь и приму неверное решение, ты скажешь мне об этом. Вместо ответа Ривай безмолвно накрыл его руку своей — с прохладными шершавыми пальцами. Глаза Ривая стали бесцветными, как ключевая вода, неровные черные ресницы дрожали — внешне равнодушный, он, кажется, сердился. Эрвин низко склонился к нему — так, словно хотел поцеловать, но лишь уперся лбом в его чуть влажный от растаявшего снега лоб. Ранним утром на краю кладбища им нечего было скрывать. Многие из разведки видели, что Ривай иногда ночует в личной комнате Эрвина. Некоторые ухмылялись — они слышали скрип кровати. И никто не знал, что Эрвин на самом деле чувствует, когда на белых чистых простынях нетерпеливо трахает своего лучшего разведчика. Любовь свою трахает — только другим об этом незачем знать. Ночью Ривай был удивительно тихим, в упор неотрывно смотрел на Эрвина потемневшими глазами, послушно и почти равнодушно раздвигал колени. Как будто исполнял приказ. Если он испытывал боль при проникновении, то молчал, только взгляд его выдавал — становился пустым, но пронизывающим. Ривай будто глядел сквозь Эрвина и видел что-то за гранью собственного понимания. Он ни слова не говорил, только коротко рвано выдыхал пересохшими губами, напряженный, как туго натянутый трос УПМ. И сердце выдавало Ривая — оно колотилось все отчетливее, словно отчаянно стучало прямо в грудь Эрвину и ждало отклика. Кончая, глубоко насаживаясь на член, Ривай хрипло, еле слышно стонал — оттаивал, жаркий, гибкий, жадный до поцелуев. А после в утреннем свете был вновь тих, но больше не отмалчивался. Он говорил, и от его слов Эрвин ощущал такое тянущее, удушающее, стискивающее грудь чувство, что хотелось прижаться губами к губам Ривая, только бы он замолчал. Это было неуместное, давно, казалось, позабытое чувство нежности. Эрвин закрыл глаза, сейчас он был так близко, что ощущал теплое легкое дыхание Ривая. — Если начнешь смеяться невпопад, напиваться и плакать... — мрачно и зло начал Ривай, но осекся и закончил спокойнее: — Если ты ошибешься — я первым скажу тебе об этом. Безмолвно они стояли над могилой, снег таял на их плечах. Эрвин ощущал смутную, накатывающую темными волнами тревогу. Беспокойная мысль не отпускала — словно глубоко под кожей застряла маленькая древесная щепка и ныла, стоило о ней вспомнить. Он верил Риваю — наверное, последнему в этом мире абсолютно честному человеку. Не доверял он себе. Все чаще ловил себя на том, что странно улыбается. Иногда, чуть подвыпив, засыпал, сидя за рабочим столом, а проснувшись, видел на желтоватой бумаге документов разводы — словно капли слез. Осталось только ошибиться и отдать приказ, который убьет Ривая.