Спи, пока снег идет

Скотт – полный козел. Скотт – зануда и полная задница. Скотт – худший лучший друг. Друзья, которые пьют напитки покрепче без вас, вообще не ваши друзья, а конченые уроды, не желающие вас знать. Вам тоже не стоит их знать. Друзья, которые отменяют встречу ради секса с девушкой, бросают вас, вообще не ваши друзья, а наглые рожи, не желающие вас знать. Вам тоже не стоит их знать. Друзья, с которыми вы видитесь раз в несколько месяцев... Хм, парень, ты уверен, что готов назвать этих незнакомцев своими друзьями? Это то, что может сказать вам Стайлз Стилински. Все это он испробовал на собственном опыте. Он готов плюнуть в лицо любому, кто считает иначе. Земля, замершая и колючая, впивается сухими ветками в ноги, царапает ими икры и лодыжки. Сухие листья и еловые иголки больно кусают голени. Лес веет холодом и отчужденностью – ему не до маленького человека, попавшего в лапы свирепого чудища. Желтые верхушки деревьев утыкаются в серое небо. И там, где-то в вышине, цвета смешиваются, сливаются воедино. Ветер шуршит, шуршит листьями, а серая масса облаков лишает яркого солнца. Птицы прекращают петь свои песни, собирают пожитки и улетают туда, где теплее. Стайлз тоже рад бы улететь, расправить крылья и взлететь выше облаков. Но на спине крыльев у Стилински нет. Там виднеются лишь синяки, распускающиеся, словно цветы, на бледной коже, сверкают маленькими вселенными. Стайлз не чувствует пальцев ног, как и самих стоп. Неужели изощренный вид пытки – это снять с него кеды? Эй, тот, кто сейчас тащит его, у тебя какие-то тупые планы. Этот кто-то – и Стайлз не хочет, чтобы его догадки подтвердились, – тащит его, как мешок картошки, по холодной осенней земле. Даже не удосужился поднять его. Просто тащит, чертит задницей Стайлза дорожку по сухим листьям, а длинные пальцы больно держат за подмышки. Ветки все тыкаются и тыкаются в слабое тело, и трава не успокаивает мелких ран. Длинные пальцы впиваются в кожу, как будто хотят проникнуть туда, где синие вены переплетаются с артериями, храня в себе теплую жидкость – кровь. Его тащат, тащат, тащат куда-то в бесконечность, в самые потайные ее местечки. Стайлз просто мешок картошки, хозяин которого решил поменять его местоположение. Пахнет полынью и тающим сопротивлением. Осень бьет со всех фронтов: сдувает холодными ветрами, лишает солнечного света и раскрашивает листья в оттенки красного. Всё трепещет в ожидании зимы, холода и снега. Где-то там уже пересекла границу зима. Стайлз чувствует, как она наблюдает за его жалкими потугами высвободиться из грубой хватки чужих-своих пальцев. Она смеется ему в лицо. Стайлз чувствует, как с каждым шагом того, кто тащит его в неизвестность, температура падает все ниже. Он готов поклясться, что через несколько минут легкий иней покроет сухие ветки и жухлую траву. Все погрузится в белоснежный мрак. Похороните его прямо здесь. Просто оставьте, а слабость и холод сделают свое дело. Кажется, его молитвы услышаны: парня отпускают, и он неуклюже заваливается на землю, больно ударяясь головой. – Они придут за тобой. Они обязательно захотят тебя спасти, чтобы потешить свое самолюбие. – Этот кто-то имеет голос, такой похожий на голос самого Стайлза, что мурашки по коже. Этот кто-то садится на корточки и заглядывает коньячными глазами в такие же коньячные глаза Стайлза, что мороз по коже. Тонкие пальцы прикасаются к подбородку. – Хотя вы называете это «дружба». Дружба… – Этот кто-то, кто не Стайлз, растягивает губы, а Стайлз пялится на собственную копию широко открытыми глазами. – Что это вообще такое? Взаимная выгода? Надежда, что кто-то будет с вами вечность? – копия растягивает последнее слово, пробуя его на вкус. – Вечность – это очень долго. Вечность – это до самой смерти. Как вы можете давать подобные клятвы, даже не зная, что произойдет с вами завтра? Вдруг уже сегодня кто-то решит заставить вас захлебнуться собственной кровью средь безмолвного леса? И он бьет в солнечное сплетение парня, пытающегося стать единым целым с промерзшей землей, выбивает воздух из легких, позволяет Стайлзу свернуться калачиком, стать креветкой. Стайлз – выброшенная на берег рыба, пытающаяся схватить столь необходимый кислород. Стайлз – тот, кто проиграл с самого начала. Пахнет сырой травой и отчаянием. Еще пара ударов выбивает из Стилински слезы. Он перекатывается на спину, утыкаясь глазами в чернеющее небо. Стайлз мысленно умоляет похоронить его под этим темным небом. Он хочет, чтобы эти ели стали для него могилой. Бурление жизни должно остановиться здесь. Но, к сожалению, у Ногицунэ другие планы на парня. Живая приманка – вот куда его привела дружба со Скоттом. Кусок мяса. Безразличие, граничащее с сумасшедшим интересом, плещется в его же, не принадлежащих ему глазах. Кричи, чтобы истинный альфа нашел тебя. У вас же истинная дружба. – Кричи. – Голос, властный и грубый, подчиняет, а длинные пальцы сдавливают бока, врезаются короткими ногтями под ребра, взрезая кожу. – Кричи. И Стайлз кричит, разрывает горло криком. Он выгибается, сводит лопатки, пытаясь избежать рук, въедающихся в кожу, заползающих под вены. Больно и холодно. – Ты будешь потрясающие смотреться с разорванной глоткой. – Лис нежно обводит пальцами кадык, трогает жилы. – Почему еще никто его тебе не вскрыл? Уверен, кто-нибудь будет рад. Например, тот оборотень, который дерет тебя в задницу, а ты стонешь под ним, как последняя течная сучка. Его имя Дерек, не правда ли? – Он бьет кончиками пальцев по щекам, привлекая внимание. – Любишь, когда тебя доводят до бессознательного состояния? Стайлз краснеет, слушая, как тысячелетний дух подражает голосу самого парня, имитирует стоны, описывает, как Дерек обычно переворачивает Стайлза на живот, утыкая лицом в подушку, целует выступающие позвонки, вытрахивает весь дух, всю спесь, весь сарказм из юношеского тела. – Я бы хотел видеть твое лицо, когда ты кончаешь. Уверен, ты жмуришься, открываешь свой похабный рот во всю ширь и едва слышно стонешь. Неужели он так ненавидит твое лицо, что желает избегать столь красивых моментов? Даже сейчас в устах этого забавляющегося процессом урода это звучит все еще хорошо, если бы не так пошло. Для протокола: пошло – грубо, проявляя отсутствие вкуса или нравственную низость. Каждое слово, вылетающее изо рта Стайлза, который не Стайлз, звучит грязно и пошло. Стайлз уверен, что Дерек точно не придет его спасать. Стайлз надеется, что Скотт тоже не придет его спасать. Стайлз кричит и извивается в чужих руках, пытаясь избежать прикосновений холодных пальцев. Они, словно нож, разрезают бледную кожу, оставляют кровавые дорожки. Кровь впитывается в рубашку. И если сначала тепло, то потом лишь холоднее. Это выглядит как ревность. Если не считать того, что, скорее всего, лис вообще не умеет испытывать хоть какие-то чувства, кроме интереса и ненависти. Это выглядит как любовь человека, который рассматривает ее в обнимку с понятием «обладать». Для протокола: «обладать» в этом случае может выступить синонимом к словам «мое», «собственность», «отсутствие личного пространства», «кусок мяса». Пахнет облепихой и безысходностью. Стайлз хочет разозлиться и попытаться вскочить на ноги, урвать хоть пару секунд одиночества и свободы. Ему хочется сделать что-то до того момента, как сильные руки обовьют его шею, сдавливая сильнее нужного, а вес собственного тела придавит окончательно к земле. Сначала лис просто глумится, поглаживает нежную кожу, рассматривает проступающие вены и нервно движущийся кадык. И, лишь вдоволь наигравшись, сдавливает сильнее, смыкает пальцы, напирая. Воздуха сразу становится катастрофически мало, и там, на периферии, в жалкой попытке найти кислород Стайлз чувствует невыносимую боль. Еще немного – и ему переломят позвонки или вдавят трахею вовнутрь. Глубже, чем ей положено быть. Он перебирает ногами, рвет кожу стоп об острые камушки. Обхватывает ладонями свои ладони, пытаясь их отодрать или создать еще большее давление на хрупкую шею. Воздух. Воздух. Воздух. Воздух. Ему нужен воздух. Хоть пару блядских глоточков. Лучше замерзнуть, покрыться коркой льда, слушать, как замедляется собственное сердцебиение, чем умереть от своих же рук. Свобода настигает за считанные секунды, обрушивается, как лавина с высоких гор. Стайлз – выброшенная на берег рыба, пытающаяся схватить столь необходимый кислород. И он хватает, заглатывает, вдыхает, поглощает воздух, пока коньячные глаза наблюдают, как медленно спадает краснота с лица. Для него это точно выглядит забавным. Ведь жутко забавно, когда кто-то бьется в агонии, не правда ли? Особенно если не вы находитесь на его месте. – Ты будешь потрясающе выглядеть мертвым, – лис произносит это с таким нескрываемым восхищением, что Стайлза воротит от отвращения. – И чего же ты ждешь? – Стилински произносит это едва слышно. – Убить человека – одна из самых простых вещей, которые ты можешь сделать. Во рту сухо, кажется, что язык режется об зубы. Ногицунэ смеется, и Стайлз твердо уверен, что такой дьявольский смех просто не может сформироваться в его горле. Игнорирование его жалких попыток – вот что обожает Ногицунэ. – Люди готовы убивать во имя любви. Как то, что проносит вам удовлетворение и удовольствие, может заставить вас же начать убивать? Вы все такие чокнутые! – говорит тот, кто притащил Стилиснки в лес, чтобы избить и немножко пофилософствовать. – Вот «убийство во имя убийства» звучит уже лучше. Стайлз готов отдать правую руку на съедение собакам, лишь бы стереть эту самодовольную ухмылку со своего другого лица. Если прислушаться, то там, за громким, оглушающим сердцебиением Стилински, бушует ветер, неся огромные серые тучи с одного места на другое. Стайлзу почти нравится до широченной улыбки, когда лис все же разбивает ему губы в кровь. Они оба наслаждаются (кто-то в большей степени, кто-то в меньшей), наблюдая за теплой жидкостью, жадно выплескивающейся наружу из тюрьмы вен. Ему интересно. Ему все интересно. Лежи. Не двигайся. Закрой глаза, девочка, если тебе страшно. Паук уже доплетает сеть, главной жертвой которой являешься ты. Исход игры уже яснее: ты будешь проигравшим. Убийца уже достает нож, и он нацелен на твою шею. Ты ведь знаешь, что это не закончится, пока ты сам не выбросишься из окна. И Стайлз бы рад найти окно. И там, под землей, черви уже ждут новое неостывшее тело. Сегодня им предстоит пир. Стайлз – пассивный объект, предназначенный для достижения цели Ногицунэ. Стайлз – кусок мяса. Стайлз – тот, кто проиграл с самого начала. Лис так и сидит на нем, придавливая бедра своим телом, которое принадлежит Стайлзу. Смотрит сверху вниз. Наслаждается. Он чуть ли не визжит от восторга, когда вспарывает тонкую кожу на руке, идет по вене. Вдоль. Нет, сначала он находит какую-то ветку с заостренным концом и только потом решает посмотреть, что будет. Ему явно нравится результат, потому что он тут же тянется к левой руке парня, вспарывая кожу, как ненужные стежки на старой юбке, до локтя. Стайлз кричит и дергается. Извивается под собственным телом. Это чертовски больно: словно чертовой деревяшкой, прилагая неимоверную силу, тебе вскрывают вены. Лис что-то шепчет, проводя пальцами по открытой ране. Он целует бледную кожу, окрашенную в красный, присасывается, глотает кровь и всячески наслаждается происходящем. Стайлзу тоже приходится пить собственную кровь, слизывать ее с пальцев, нагло оказавшихся у него во рту. Проснись! Проснись! Проснись! – Знаешь, некоторые вещи, созданные человеком, мне очень нравятся, – оторвавшись от поглощения ручейков крови, говорит Стайлз, который не Стайлз, – к примеру, сигареты. М-м-м, в этих струйках сизого дыма что-то есть, как и в этой горечи на языке. Сигареты, как и жизнь людей, слишком быстро заканчиваются. И он прикрывает глаза, жмурится от накативших эмоций и вновь возвращается к красным теплым ручейкам. И тут зима, неотрывно наблюдавшая за процессом из-за ближайших стволов деревьев, взрывается хохотом. Ветки трясутся все сильнее, а с неба из серых-серых туч падает снег. Кружится, то замедляясь, то ускоряясь, падает на землю. И это безумно красиво до кровавой улыбки. Если все начиналось с пары снежинок, растворяющихся в желтой листве, то сейчас это больше похоже на бурю, ураган, снежное нашествие. Нашествие белизны. Только попробуй встать против завывающего ветра – снесет. Их так много, этих кружащихся в воздухе снежных комочков, что рук не видно. Ну, то есть руки Стайлза видно, потому что кровь теплая и снег в ней просто растворяется, тонет, как Стилиснки в безумии этого безумца или в своем собственном. И все сразу как-то становится темнее, словно ночь наступила за считанные секунды. – А теперь беги! – Он слезает со Стайлза. Он не кричит. Тихо приказывает, и металл в его голосе переливается семью оттенками. И Стайлз открывает глаза, жадно всматриваясь в темноту. Скоро эта глупая игра должна кончиться. Веревка затягивается вокруг шеи все туже. Тебе не выжить, даже если ты играешь по правилам, потому что веревка уже на твоей шее. Пахнет гортензиями и безнадежностью. Стайлз пахнет безнадежностью и кровью. Тот, который не Стайлз, пахнет восхищением и кровью. – Беги, – он повторяет так же тихо, что мурашки по коже, – и не смей умирать раньше времени. – Он, кажется, играет в смерть, в вершителя судеб. Что ж, отлично выходит. Снег хлопьями падает, как серпантин из мешков, вырывается наружу. Стайлза тут же опрокидывает на спину, когда он пытается сесть. Слабость тащит его обратно, она врет, предлагает рассматривать землю как постель, предлагает лечь спать. Стайлз хочет умереть, пока солнце не взошло. Перед глазами двоится, когда он все же оказывается на своих двоих. Его ведет, и от встречи с острыми ветками парня удерживают руки, которые ему не принадлежат. Причины скрыты от Стилински за замками, дверьми, венами. Так плохо, что даже выблеваться не удается. Так плохо, что ноги подкашиваются. Так плохо, что Стайлз позволяет себе висеть в чужих объятиях. Стайлз – мешок картошки. И парень действительно пытается пройти хотя бы метр, сделать хотя бы пару шагов в белоснежной мгле. Проснись! Проснись! Проснись! Снег – это твоя могила. Стайлз делает пару шагов и тут же падает, близко знакомится с желтыми листьями, покрытыми легким слоем белого серпантина. Стайлз – тот, кто проиграл с самого начала. – Попался. – Лис задорно смеется, садится рядом. Паутина сплетена. Веревка затянута на шее. Окно найдено. Закрой глаза, девочка, если тебе страшно.