Баллады Летнего замка

Струящиеся аккорды арфы становились всё тише и тише, пока не прервались на особенно нежной и печальной ноте. — Я знаю, что ты здесь. — Слова, сказанные негромко и спокойно — даже, пожалуй, задумчиво — напугали принца Визериса сильнее, чем мог бы извергающий пламя дракон, если бы он внезапно появился перед ним. От ужаса колени у Визериса ослабли, и он почувствовал, как под дрогнувшей ногой от искрошенной ступеньки откололся ещё кусок. От падения спасло только то, что он стоял, вжимаясь в осыпающуюся пыльную стену. Невозможно было понять, что могло его выдать — и ещё слабее представлялось, что же теперь сделает с ним брат, всегда такой отстранённый и далёкий. Следить за своим королём — да, наверное, это преступление, по крайней мере, сам Визерис всегда оценивал свой поступок именно так. Следить за своим королём в редкие минуты его уединения с арфой в Летнем замке — преступление особенно тяжкое. А уж следить за королём, который к тому же твой старший брат — ... ох, если бы Визерису понадобилось найти слова, чтобы описать всю тяжесть такого проступка, он, наверное, не смог бы их подобрать. Слишком ужасно. Непростительно. На самом деле Визериса всегда, когда он тайком ехал и крался за братом, не покидало чувство, будто бы он грубо вламывается во что-то священное, куда ему нет хода. Во что-то настолько утончённое, высокое и хрупкое, что любое неверное движение, даже любой посторонний вздох может испортить всё. Он не хотел испортить — Семеро видят, не хотел! — но и не красться тайком за братом в Летний замок не мог. Недостойное принца чувство — подслушать то, что не предназначено для его слуха. Словно украсть. Мелочно, гадко. Он и так всегда рос в тени великолепного, идеального Рейегара — такой неидеальный. С детства хуже брата всегда и во всём: заласканный и залюбленный отцом сверх всякой меры, плаксивый, не способный погружаться в чтение так, как его великолепный старший брат, не особо преуспевший в мастерстве владения оружием — уж точно не так, как его бесподобный старший брат, не имеющий выдающихся способностей в игре на арфе — куда ему до своего непревзойдённого старшего брата, слагающий песни, которые все до единой — лишь серые пыльные тени по-настоящему проникновенных и талантливых баллад Рейегара... И так было всегда, сколько он себя помнил. Недостойный брат своего брата. Недостойный воин своего короля. Недостойный менестрель у ног своего люби... Нет! Позволять мыслям зайти дальше — нельзя. Каждый раз, когда размышления Визериса подбирались к этому, запретному, он сжимал виски ладонями крепко-крепко: со стороны, должно быть, выглядело, словно он пытался их раздавить. Или начинал мотать головой из стороны в сторону отчаянно, ненавидя и не жалея себя, но при этом прекрасно представляя, как выглядит со стороны. Вероятно, похож на безумца, как и его отец. А может быть, родовое безумие Таргариенов и впрямь таким образом пускало в нём корни. Порой от этих странных ощущений, размышлений и чувств ему даже хотелось умереть — но для того, чтобы прервать свою недостойную жизнь, он был слишком труслив. Поэтому воровато прокрадывался из раза в раз вслед за недосягаемым идеальным братом, чтобы слушать — словно воровать — его баллады. — Осторожнее. Ты чуть было не упал, — холодная, непереносимо спокойная реплика вырвала его из раздумий и наполнила новым ужасом. Визерис стоял всё так же неподвижно — хотя сейчас, разумеется, таиться было уже поздно — прижавшись щекой к каменной стене, словно бы ища у неё защиты. Было бы разумнее и правильнее ответить хоть что-то, но он не мог. «Но ведь не убьёт же он меня, в конце-то концов?» — но от этой мысли легче всё равно не стало. Не убьёт, но... Что? Впрочем, неважно. Что бы ни сказал, что бы ни сделал с ним его брат-король, всё равно больше не стоять ему, наслаждаясь звуками арфы, слушая баллады, прекраснее которых он не слышал никогда. А теперь уже и не услышит. А Рейегар всё молчал и даже как будто бы забыл про его существование — смотрел рассеянно куда-то сквозь него. Таким его взгляд обычно становился тогда, когда к нему, охваченному вдохновением, приходили слова новой песни. До чего же он прекрасен в такие минуты... А, впрочем, он прекрасен всегда. — Я? О нет! Неужели он от ужаса сказал это вслух? Неужели он даже ещё глупее, чем сам себя считает? Необходимо было срочно придумать какое-то оправдание, произнести напыщенную учтивую речь, принести извинения, в конце-то концов. Но мысли были пустыми и тёмными — такими же, какими они обыкновенно становились, когда он напивался вина или после того, как ласкал себя, мечтая о бра... Нет! Нельзя об этом думать! Визерис по привычке сильно тряхнул головой, но забыл, что стоит вплотную к стене. Хорошо ещё, что вскрик боли удалось подавить. Рейегар в тот же миг вскочил с полуразрушенного оконного проёма, на котором до этого он сидел с арфой — мечтательного и задумчивого вида как не бывало. Он торопливо подошёл, почти подбежал, к брату. — Что ты... — Рейегар не успел договорить: Визерису стало настолько стыдно, что он не смог совладать с собой и безотчётно попятился от своего брата-короля, словно маленький ребёнок, пойманный за шалостью. Рейегар сделал один широкий уверенный шаг и схватил его за плечо, но не потянул к себе, а просто остановил и придержал. Визерис, поняв, что терять ему больше нечего, заставил себя посмотреть на своего брата. Нет, в первую очередь на своего короля: — Ваше величество... Я знаю, что не должен был... — Т-с-с, — Визерис был готов к чему угодно, но не к тому, что к его губам прижмётся жёсткая прохладная подушечка пальца. Некоторое время они стояли и смотрели друг на друга — удивительно, почти неестественно похожие, только один выше, шире в плечах, наряднее и старше. А второй глядит с ошалелым испугом снизу вверх так жадно, как нельзя смотреть на брата. «Должно быть, по моему взгляду можно понять всё. Особенно тому, кто так легко читает в сердцах других. Я пропал, — подумал Визерис, — пропал навсегда». — Брат, — голос Рейегара был настолько мягким, что Визерис вздрогнул от неожиданности, — ты испачкал щёку. И впрямь — он же стоял, вжавшись в стену. Твёрдые пальцы мягко дотронулись до его лица — скорее гладя, чем вытирая, скорее лаская, чем смахивая пыль и каменную крошку. Визерис уже и не помнил, когда в последний раз эти руки прикасались к нему, и в своём испуге даже забыл насладиться коротким прикосновением — на подушечках пальцев небольшие жёсткие мозоли от струн, на ладонях характерные уплотнения от меча — руки музыканта и воина. — Брат, я не хотел тебя напугать, — кажется, Рейегар был на самом деле раздосадован поведением Визериса, а кто бы не был? — Прости меня, ох, прости... те меня, ваше величество. Визерис опустил голову. Теперь он видел сквозь пряди своих волос только пыльные осколки битого камня, кое-где пробивающуюся траву и самые мыски сапог Рейегара. «Я пропал, — всё билось в нём единственное слово, — пропал. Про...» Когда Рейегар, твёрдо и в то же время ласково прикоснувшись к его щекам, заставил его поднять голову, исчезло даже оно, сменившись бесконечным удивлением. — Что с тобой, Визерис? — Рейегар держал его лицо плотно, жёстко, будто это были полные ладони воды — будто Визерис мог просто утечь сквозь его пальцы. Рейегар провёл по его волосам, приминая их, затем его ладони мягко спустились на шею брата и на плечи, когда он повторил: — Что с тобой? Визерис молчал, ошеломлённый его прикосновениями, окончательно сбитый с толку. — Я не... — наконец-то смог заговорить он, — я не ожидал, что ты не разгневаешься на меня... — А ты бы хотел, чтобы я разгневался? — по лицу Рейегара было невозможно понять, спрашивает ли он всерьёз или шутя. — Нет. Но я не думал, что... Визерис замолчал. Он даже не знал, что хотел сказать — просто отвечал хоть что-нибудь, потому что нельзя было дольше молчать, потому что его брат и его король повелел ему говорить. — А за что я должен был гневаться на тебя? — Рейегар снова поднялся ладонями по его шее вверх, к лицу, топорща волосы и осторожно поглаживая самыми кончиками пальцев края его ушей, легко сжимая ладонями его щёки. У Визериса перехватывало дыхание, он чувствовал, как мелко дрожит и бьётся пульс где-то под коленями — и боялся только, что ноги и впрямь подогнутся, и он, в довершение сегодняшнего позора, рухнет перед Рейегаром. — За то, что я... — пальцы Рейегара спустились на мочку его левого уха, осторожно сжали и погладили её, от чего Визерис запнулся и судорожно вздохнул, — что я последовал за тобой туда, где ты хотел бы находиться один. — А почему ты решил, что я предпочитаю быть здесь в уединении, брат мой? То, что я никогда не звал тебя сюда за собой, не значит, что я не рад тебя тут видеть. Конечно, Визерис хотел бы услышать за этими словами что-то большее, чем вежливость брата и благосклонность короля, но он заметил, что Рейегар, произнося это, слегка нахмурился, что взгляд его брата словно затуманился и потемнел — и теперь даже не знал, что думать. — Надо же! Какая ужасная неосведомлённость с моей стороны! — поняв, что наказания за его проступок не будет, Визерис попытался поступить так, как поступал всегда — попытался за дерзостью, даже грубостью, скрыть смущение и страх, — Да ты, получается, всегда знал обо мне больше, чем я... Ох! — Пальцы брата спустились на его шею и сладко нажали какую-то особенно чувствительную точку на затылке, — ... чем я знаю о себе сам, так? — Визерис старался, чтобы его голос звучал дерзко и зло, но, к его ужасу, завершил речь он с почти томными интонациями. Решительно необходимо было что-то сделать с этим... Хотя зачем? Всё равно его взгляды, слова, да вся ситуация уже выдали его с головой. — Может быть и так, — а вот теперь Рейегар точно улыбался. — И... что же ты обо мне ещё знаешь? — голос Визериса звучал жалобно, а не равнодушно-сердито, как ему бы хотелось. — Например, — прежде чем чуть слышно прошептать ответ ему прямо в ухо, Рейегар прижал его к себе так крепко, что Визерис ощутил даже сквозь все слои их одежды: мужественность его брата восстала, — Например, что уже несколько лет ты думаешь обо мне, когда трогаешь себя. Сначала по телу Визериса прошла волна жадного жара, на мгновение сжав ему горло. В низу живота он внезапно ощутил возбуждение — неуместное, о Семеро, до чего неуместное! — и при этом болезненно-сильное, как никогда раньше. И только спустя несколько мгновений, через затуманившую разум похоть, до Визериса дошёл смысл сказанных братом слов. Горячий стыд захлестнул его, вся надежда оставалась только на то, что брат пошутил, что это была только догадка, насмешка, а не знание. Ему сейчас хотелось больше всего, чтобы брат не заметил постыдного возбуждения и не услышал бешеного стука сердца. Он зажмурился и даже попытался вырваться из объятий Рейегара — если бы удалось, он навсегда убежал бы прочь, всё равно куда, лишь бы не быть здесь и не слышать эти слова. — Откуда... — голос сорвался, и он попробовал снова. — Откуда ты знаешь? Он услышал тихий смешок, а потом к его губам мимолетно прикоснулись чужие губы — на удивление мягкие, нежные, будто бабочка погладила крылом — и от этого неожиданного прикосновения глаза распахнулись сами, а из груди вырвался судорожный выдох. И тут же Визерис забыл, как дышать, увидев так близко глаза брата. В них не осталось ни следа спокойствия и отстраненности, и сейчас никто не смог бы назвать их меланхоличными. Глаза Рейегара горели, только не тем огнём, которым они озарялись во время рыцарских турниров, а другим. Каким именно — Визерис не мог понять. Рейегар улыбался. — Мой нерешительный брат, — ещё один мимолетный поцелуй, — а ты никогда не думал, — кончик языка прикоснулся к уголку рта, заставив Визериса беззвучно ахнуть, — что твоё желание, — теперь язык брата скользнул по его верхней губе изнутри, — может быть обоюдным? Визерис не думал. Мысли вылетели из головы, а кровь, казалось ему, вся, сколько её было в теле, прилила к паху. Ноги ослабели. Он стоял, вцепившись в брата, вжимаясь в него, уже без страха выдать ему своё возбуждение, и только чувствовал, как руки брата крепко держат его, как язык брата прикасается к его рту, ощущал через одежду, как сильно напряглась его мужественность. Одна мысль о том, что сейчас происходит между ними, опьяняла Визериса как самое крепкое Арборское вино. Рейегар на мгновение прервался, внимательно посмотрел Визерису в лицо и тут же вовлёк его в новый поцелуй. Когда Рейегар отстранился снова, Визерис слепо потянулся за ним, и Рейегар тихонько рассмеялся: — Не бойся, я не уйду. *** — Ты ведь знал?! — Вдруг осенило сладко истомлённого Визериса, когда он лежал в покоях своего брата, на кровати своего брата, на подушках и простынях своего брата. И, главное, — головой на плече своего брата, да так, что их волосы смешались, и они сами, наверное — при этой мысли Визерис опьянённо улыбнулся — со стороны показались бы почти сросшимися отражениями друг друга. — Ты ведь всегда знал, да? С самого первого раза! С того раза, когда мне было ещё четырнадцать, и я — понимаю это теперь — глупо и очень неумело таясь, поехал в Летний замок за тобой. Скажи, ответь же! Руки Рейегара лежали на его обнажённом бедре, обнимая и гладя, глаза смотрели прямо ему в глаза, и выглядел его брат и король в эту минуту таким счастливым и довольным, каким Визерис его, пожалуй, никогда раньше и не видел. — Мне даже жаль... — Начал Рейегар с лёгким, но не печальным, вздохом, — Мне даже жаль, братец, что ты не можешь сравнить баллады, которые я играл в Летнем замке до этого, с теми, которые я стал играть, поняв, какой у меня появился слушатель. Но да, ты прав, я знал это всегда. И всё, что я сыграл и спел в Летнем замке с тех пор, как ты приехал туда за мной следом, стало звучать не в пустоту и не в никуда, как раньше, и не для успокоения моей тоски, а... — при этих словах Рейегар дотронулся до его подбородка и поцеловал в уста, — ... для младшего брата. И хрипло прошептал спустя один долгий поцелуй и одно нескромное и удивительно сладкое прикосновение к тому, что было у Визериса между бёдер, — Для любимого младшего брата.