Монохром

Одним сильным ударом пилотопора Криг сносит голову с плеч очередного психа. Грубо, неаккуратно – под громкий хруст костей во все стороны разлетаются кровь и ошмётки мяса. Зер0, работающий до того чисто, что на его костюме нет ни одной капли крови, неодобрительно качает головой. Тело, не дружащее с внутренним голосом, можно подчинить, обуздать и хотя бы на время взять под контроль, пускай и сомнительный. Но это требует немало усилий, а они понадобятся потом. Криг не запоминает лица, не запоминает одежду. Криг запоминает образы, какие-то отличительные черты. Словно размытые картинки, вызывающие у него определённые рефлексы. А лица психов, для которых мирные намерения – что-то вроде смешной шутки, скрыты за одинаковыми масками. И сейчас разгорячённое сознание подсовывает лишь одну мысль – они хотят убить. Хотят убить. Не убьют. Он убьёт. Убьёт первым. Потопчется в теплой луже крови, раздерёт в клочья грязную липкую кожу, раскрошит черепа. Когда тело, контролируемое искорёженной частью мозга, входит в раж, всё заволакивает красной пеленой. Пеленой, в которой уже не различишь ни рыжую макушку девчонки с роботом, ни тёмный костюм ассассина, ни блестящую сталь турели солдата. В этом монохроме он может различить только фазовый захват сирены – мерцающую в воздухе неподалёку небольшую чёрную дыру, к которой слабо, но всё же тянет не чувствующее боли тело. Взор выискивает в почти однотонном красном месиве знакомую голубизну волос, но не находит. И тогда всё окончательно погружается в темноту. И остаётся только ждать исхода. Он может тут же рухнуть замертво, потеряв сознание. Он может неподвижно замереть на месте, и вскоре глаза снова увидят всю палитру красок. Он может до потери пульса махать пилотопором, уничтожая всё живое в радиусе пары десятков метров от него, пока в конце концов не выдохнется и не обнаружит себя рядом с трупами так опрометчиво доверившейся ему команды. И вот сейчас он слышит собственный смех, чьи-то боевые крики, хруст костей, вопли и взрывы. Чувствует пальцами тёплую влажную плоть, а затем ладонь, измазанная липкой кровью, ощущает стёртую до гладкости рукоять. А потом всё тело охватывает необычайная лёгкость, но двинуться он не может, словно скованный железом. Звуки долетают словно сквозь вату, после чего мирно затихают, будто уходя вдаль. На руках медленно остывает чужая кровь. *** Свет яркий и бьёт в глаза, словно сейчас выжжет сетчатку, а вокруг будто мечутся из стороны в сторону неестественно яркие цветные пятна. Всё размытое и искривлённое, будто на мир он смотрит через мутное бутылочное донышко. Глаза, наконец, примечают знакомую турель и рыжую хвостатую макушку. Девчонка стоит, прячась за роботом, но смотрит без страха. Их ему так просто не убить. Даже чтобы покалечить, нужно постараться. А вот и голубые волосы, мерцающие голубые татуировки и нежная, болезненная бледная кожа. И лицо – обеспокоенное, напуганное. И вот сейчас ему потребуется весь контроль. Приподняться на локтях – медленно, не спеша, не вскакивать на ноги одним рывком. Протянуть руку – не размахивать ей, не хвататься за пилотопор. Дотронуться до плеча – не хватать, не раздирать ногтями кожу, не трясти, как куклу. Ободряюще погладить. Татуировки на секунду вспыхивают, словно желая обжечь грязные руки. И сказать: «Прости меня. Этого больше не повторится, клянусь тебе» – КРОВЬ ХЛЕЩЕТ МЕЖ РЁБЕР, КОГДА Я РАЗРЫВАЮ ЛЁГКИЕ! Ну, тоже сойдёт. *** Быть может, потом станет лучше. Он будет брать в руки оружие, а команда при этом не будет отходить подальше. Запомнит лица, запомнит имена. Будет дотрагиваться до неё, не опасаясь, что ранит. Касаться голубых волос и не бояться потерять их в кроваво-красном монохроме. Сейчас это максимальный прогресс. Но пока ему достаточно и того, как греют его руки её мерцающие голубые татуировки.