Курить.

Люк из тех, кто никогда не возвращается. Даже если совсем хреново, даже если крышу сносит до одури и хочется полоснуть себя острым лезвием по бледной, особенно тонкой в районе хрупких запястий коже, на автомате, раз так миллион, пока физическая боль не перекроет душевную или пока ярким цветом алой крови не обагрится вся его никчемная, блеклая жизнь. Даже если хочется порой покинуть эту пучину безумия. Или наоборот, – погрузиться в нее еще глубже, с головой, – пойти ко дну и остаточно утонуть. Даже если все, что остается – это травить себя никотином, задыхаясь едким, до тошноты, удушающим дымом. Люка тошнит. От дешевых сигарет, жгущего горло алкоголя, коим в последнее время вошло в привычку заливать свое отчаянье, обязательств, пере\недо отношений и глупых, безразличных людей вокруг, которые все, без исключения, при первой же возможности пустят ему пулю в голову, если это обеспечит их безоблачное, счастливое будущее. И Хеммингс, наверное, был бы не против такого расклада, если бы только был уверен, что это избавит его от удушающих и не дающих покоя мыслей навсегда. Его тошнит от жизни в целом, и именно в такие моменты ему как никогда нужен он. Люк тихо, почти отчаянно стучит в железную дверь квартиры, которую еще каких-то несколько месяцев назад считал своим домом и самым уютным местом на земле просто, потому что дома всегда ждал его Майкл. Майкл открывает дверь сразу же, спустя всего несколько мгновений, словно действительно ждал, словно не было тех диких трех месяцев агонии, в которой он существует по сей день. Словно рад его видеть… Ворот его мягкого, огромного свитера небрежно сползший с плеча, открывает вид на идеальные ключицы, на которых раньше всегда красовались бордово-фиолетовые засосы от поцелуев Люка. Хеммингсу кажется до жути неправильным то, что кожа сейчас нереально светлая, и ему внезапно хочется исправить это недоразумение. Теперь уже черные растрепанные волосы Майкла оттеняют его бледную кожу еще больше, играя на контрасте, и только несменные темные джинсы все так же разорваны и оголяют острые колени. И Люк неосознанно тянется омертвевшими, дрожащими пальцами до нежной кожи, почти дотрагиваясь, но вовремя останавливается, подумав, что теперь уже это будет неуместно. Почти. Люк терпеть не может все эти «почти», – почти друзья почти влюбленные почти пара почти любовники почти распались на кусочки почти разрушили и ненавидят друг друга. Хеммингс останавливает себя потому, что это больше не его Майкл, а сам Люк никогда не возвращается. Его Майкл был улыбчивым, красноволосым солнцем, которое освещало его никчемную жизнь и всегда давало лучик надежды. Его Майкл будил по утрам блинчиками со сладким сиропом и не менее сладкими поцелуями. Его Майкл полностью и безоговорочно принадлежал ему. Этот Майкл лишь растягивает губы в грустной улыбке, открывая дверь чуть шире, жестом приглашая войти. Он ничего не говорит, только смотрит. И от одного только взгляда этих невероятных зеленых глаз у Люка захватывает дыхание, а сердечный ритм сбивается на скорость света. Майкл все так же молча закуривает, по привычке две сигареты, и отдает одну Люку, блаженно прикрывая глаза, когда их пальцы, – всего на долю секунды, – соприкасаются. Совсем как раньше, когда они, взявшись за руки, гуляли ночи напролет, считали звезды, сидя в полночь на балконе и оба желали быть счастливыми, когда одна из них падала. Блондин глубоко затягивается и рассматривает пустые стены, – уже без их с Майклом фотографий, – и не решается посмотреть туда, где стоит огромная кровать, на которой они провели множество долгих ночей. Кровать оказывается полностью захламленной вещами: одеждой, книгами, гитарой, альбомами и, судя по всему, на ней уже давно, – месяца три, – никто не спал, а рядом на полу лежат одеяло и подушка. Майклу, знаете ли, тоже сложно без Люка. Клиффорд выдыхает где-то совсем рядом, выпуская изо рта струю серого дыма, от которого на этот раз не тошнит, а становится теплее. Где-то в области сердца. А затем шагает вперед и утыкается лбом Люку в затылок, обвивая руками его талию со спины, отчаянно цепляясь за футболку так, будто от этого зависит его жизнь. А может и вправду зависит. Хеммингс напрягается, все же накрывая своими холодными руками руки Майкла, осторожно переплетая их пальцы, – почти как раньше. И Люк старается не думать об этом вечно все разрушающем «почти» так же, как и о том, что Майкл больше не его, а он никогда не возвращается. Он думает только о том, что Майкл теплый и, наверное, скучал, и пойти сейчас на балкон смотреть на звезды не такая уж плохая идея и, может быть, на этот раз их «хочу быть счастливым» сработает как надо, стоит только добавить с кем. А Люк хочет быть счастливым только с Майклом.