Скука

За все годы своей жизни Леви не мог припомнить ни единого мгновения, когда бы он не скучал. Ему было скучно всё его бестолковое детство в деревне, так же, как и позднее, в отрочестве, в маленькой сабрийской лавке, где уже отчаявшийся отец пытался обучить его хоть чему-то толковому. Леви скучал, когда подносил ложку ко рту, скучал, когда пил тайком украденное у отца вино, когда ворошил сено и обслуживал покупателей. Он скучал постоянно, скука свисала паутиной с потолка, разговаривала с ним привычными голосами родственников, лежала грубо слепленными гирьками из магазина на его груди, вязла заморскими тяжелыми тканями на руках и ногах. Даже когда перед глазами Леви начинали появляться золотые искры, а мир порой становился не совсем таким, каким он привык его видеть, когда Леви понял, что с ним происходит то, чего никогда ни с кем вокруг не происходило, скука его не покинула. Даже наоборот, казалось, вгрызлась в Леви с утроенной силой, и он меланхолично, из-под полуприкрытых век, наблюдал, как плывут перед глазами сгустки волшебного сияния. Скука делала перерыв только на его сон, хотя он не мог поручиться, что ему не было скучно и во сне. А потом появилась она, едва не выбив пинком хлипкую дверь в их с отцом комнатушку. И сказала, что Леви будет её наследником, взяла его за руку и повела за собой. Её звали Глен, Глен Баскервиль. И это имя было таким же неоспоримо мужским, как и её сапоги на толстой прочной подошве. — Разумеется, раньше меня звали иначе, — объяснила она позднее, — но сейчас зовут Глен. Того, кто был до меня, тоже звали Глен. И тебя будут звать Глен. — Это мы ещё посмотрим, — пробормотал Леви, — как кого будут звать. — Я знаю, тебя звали Асклепиодота, и потому ты не признаёшься! — однажды сказал он за утренним чаем. — Твоё имя — Гибзиба, — довольно сообщил, когда они шли по сабрийским улицам, а слуга за их спинами тащил гору объёмистых свёртков. — Я буду звать тебя Гибзибой, если ты не скажешь, как тебя зовут по-настоящему! — Петуния, — фыркнул он, — нет, знаю, Конкордия, как ту важную старуху-судью! Или Трикакия! — и увернулся от пинка. — Гуанолия? — Ты? — хмыкнула она. — Бесспорно, гуано! — и крепкая ладонь снова настигла шею Леви. А Леви с удивлением осознал, что ему не надоедает, азарт не покидает его, и ему впервые действительно любопытно. ...И скука постепенно сдавалась, пятилась под насмешливым взглядом карих глаз, терялась в бесконечных заданиях, забывалась на долгих уроках в поместье Баскервилей, взрывалась в колбах и ретортах лаборатории, таяла за окнами и уносилась прочь, когда они с Глен целовались. Целоваться Глен умела. Она налетала на него с поцелуями в парке, на конюшне, в любой из комнат огромного замка, прижимала его к стенам в подворотнях, безжалостно и беспардонно врывалась в его рот своим языком — и Леви отвечал ей тем же. У Глен были горячие, невыносимо горячие пальцы и удивительно сильные руки. Она хватала Леви за плечи и толкала вниз, так что он падал на колени — с размаху, до синяков, не чувствуя боли, — и тут же вцеплялся в пояс её брюк, обрывая пуговицы, рывком стаскивал до щиколоток, и тянулся губами к её промежности. Глен не отпускала его плечи, пока он не доводил её до шипения сквозь стиснутые зубы и сбивчивых ругательств. Глен же могла отсосать ему прямо за колонной в беседке, в нескольких шагах от других Баскервилей, и, когда её жадный жаркий рот накрывал его член, ему казалось, что эти самые проклятые золотые искры пробирают его насквозь. Глен вела всегда — властно, яростно, жестко, — и Леви не возражал, только улыбался, подставляясь под её руки. Она была способна оседлать его бёдра и задать сумасшедший ритм. Она могла прижать Леви за шею так, что он утыкался лицом в подушку и ему было нечем дышать, и взять его пальцами. Схватить любой подходящий предмет и, щедро смазав, засадить ему между ягодиц. Она могла всё, и она делала это. Глен трахала его так, что вышибало любые мысли. Леви задыхался, хрипел, жалобно просил, почти скуля в ожидании разрядки, колотил кулаком по кровати и чему придётся и, кончив, ещё долго лежал обессиленный, с дрожащими пальцами и совершенно пустой головой. Для суки-скуки просто не оставалось места. Когда, много лет спустя, Леви сам стал Гленом, а Глен превратилась в леди Баскервиль, ослабевшую, забинтованную с ног до головы, почти не покидавшую свою комнату, он начал опасаться, что скука вернётся. Просочится под дверь его спальни, подмигнёт из книги или не растворится в очередной колбе. Он знал, кто может ему помочь. Каждый день он приходил и наблюдал с любопытством, доковыляет ли леди Баскервиль до того места, где он решил устроить трапезу на этот раз. Он садился на её пути и вытягивал поперёк длинные ноги. Он ожидал, что однажды леди Баскервиль сдастся и обойдёт или заворчит, поведёт себя как обычная старуха. Но она медленно шла с идеально прямой спиной и отодвигала его пинком со своего пути. Валила его с кресла своими потерявшими силу руками. Или попросту наступала ему на ногу тяжёлой подошвой. Каждый раз это было что-то новенькое. И сука-скука уступала. Потому что существовали большие суки, чем она. И потому, что Леви всё ещё не знал настоящего имени. ...Она так ему и не сказала. Однажды утром леди Баскервиль тихо скончалась в своей постели. Леви стало некуда приходить, а леди Баскервиль, — нет, не она, слепок, копия, неизменный образ, как все остальные мертвецы, что не могли дать ничего нового, и каким, как он догадался, в будущем должен был стать он сам, — навсегда поселилась в его голове. Теперь он знал, как её звали. Знал, как она хотела попасть в столетний цикл. И что всё то, что у них было, называлось любовью. И внезапно (в боль Леви не верил) ему стало скучно. Зато перестало быть скучно всем остальным.