Дом мой на двух ногах.

Боль — это такая вещь, которую боишься только поначалу. Неприятно, но со временем и она приедается. Боль — родня страха. Две стороны одной монеты. Сиамские сёстры, прочно сросшиеся друг с другом. Сперва ты перестаешь бояться, а потом не замечаешь и боль. Так оно было. Такова была истина моего мира. Я думал,что боль — порождение страха. Это чувство разливалось по мне часто. Ноги, руки… Я водил по этим жгущим местам: тепло и скользко. Пробовал на вкус: вкус был соленым. Оно ныло во мне и обездвиживало на время. А потом я привык. Кожа привыкла. Это похоже на маленькие вакцины от боли. Падения, удары. Боль на лице — неприятнее всего. От неё сильно звенит в голове, она отвратительнее многих звуков, что я вообще слышал. Мне казалось, что из нее состоит воздух. Она поджидает на каждом шагу, выскакивает внезапно, как дикая собака. И нужно быть начеку. Я привык. Они всегда кричали или скулили — голоса, что делали неприятно, что горели на коже и теле ударами. Порой я впивался в них зубами и чувствовал соль боли. Получите. Жрите то же, что и я. Потом брюзжащий голос сверху говорил, какой я плохой. Плохой — тот, кто возвращает полученное? Ничего не бывает просто так. И маленькие пупырышки под пальцами твердили, что плохой всегда проигрывает. Но я-то побеждал. В награду за то, что был плохим, я получал тишину после скрипа двери. И шаги убегали вдаль. Мне нравилось. Это были лучшие моменты. Ни боли, ни голосов и звуков, гудящих назойливыми мухами. Они оставались там, за дверью, за стеной. Прижимаясь ухом к холодной поверхности, я мог слушать их, так похожих на шуршащих под полом мышей. Бывало, обо мне забывали. Не знаю, сколько проходило тогда времени, но мне было не тяжело. Другие же обычно начинали кричать и плакать. Я привык настолько, что и не пытался узнать, что там, дальше моей вытянутой руки. Стоит ли стараться прыгать выше головы, когда возвращаешься к одной и той же точке? День ото дня, раз за разом. Этот мир ограничивался рукой соседа и цепкой хваткой взрослых. Их голосами. Да и стоит прыгать? Ради чего? Я думал так, пока однажды не пришёл Бог. *** Кто-то говорит «кромешная тьма». Никогда не понимал значения этого выражения, да и многих других слов. Таких, как «красный», «синий», «голубой» и другие. «Красный, как кровь», «зелёный, как трава», «голубой, как небо»… Если красный — соленый и скользкий, зеленый — горький и иногда царапается, то голубой оставался для меня загадкой. Что такое небо? Небо пищит и кричит, гудит и жужжит, иногда — гремит и трещит. Оно мокрое, раз уж проливается дождём. Возможно, похоже на большую лужу. Ветер щекочет голову, перебирая волосы. Жужжание насекомых и шуршание листвы сливается с воплями и разговорами где-то внизу. — Они белые и движутся, а по краям как будто рваные или немного покусанные. Голос мальчика звучал рядом. Следить за ним сказал Бог, и я следил. Мне было не тяжело. Это меньшее, что могу сделать я. Бог сказал, что мальчик теперь — мой друг. Я не понимал, что значит «друг», и чем он отличается от остальных. Поэтому делал то, что мне говорили. Раз за разом, день за днём. Делать то, что нужно — вот чему меня учили всегда. — Снизу розоватые. Розовое — это вроде красного, только светлее. А движутся они очень медленно, надо долго смотреть, только тогда увидишь. Сейчас их мало. «Вроде красного и светлее» — все это с трудом давало мне понятия о внешности этой «огромной лужи», которая находилась вне досягаемости моих пальцев. И я принимал это как должное, обозначенное набором звуков — словами. Так принято снаружи моего тела. И не было разницы в красках и карандашах, которыми рисовали. Все они были на один вкус и одинаковые на ощупь, хотя на некоторых я делал засечки, обозначая определенностью. Для зрячих внешняя сторона вещей была важна. Для Бога она была важна. И я пытался понять её. Мальчик старался подбирать слова. А я слушал. Делал то, что умел лучше всего: выполнять и слушать. — А когда бывает много, то уже не так солнечно, а если еще и тучи, то совсем темно, и тогда даже дождь может пойти… — Не надо про то, чего нет. Рассказывай про то, что сейчас. Я приподнял голову. Ещё сложнее мне было понять эти растянутые понятия будущих времён. Я не чувствовал в них смысла, ведь они могут и не быть вовсе. — Ладно, — услышал я и снова лег, как лежал, дабы слушать. Тот продолжил. — Значит, они белые, а снизу розоватые и тихо плывут, а вокруг все голубое. Под ними все голубое и над ними тоже. А сами они, как белые барашки. Жаль, что ты не видишь эту красоту… Волнистыми рельефами — очертания этих самых барашков с пупырчатой бумаги книг. Жаль, наверное. *** Он шептал очень тихо и пах сыростью. Он звал за собой протяжно, и я пошёл искать его. Это было подобно охоте: он прячется — я ищу. Только он хитрее мышей и прятался везде. Сверху, снизу, слева, справа. Такой огромный, но мог уместиться даже в расщелине стены. Мог окружить, прижимаясь и растекаясь по потолку и стенам. Я не раз пытался его поймать, пока не ловили меня самого и снова не возвращали в скрипучую кровать. Под бормотания и возню всех спящих я вновь отправлялся искать его. Тихо и неслышно пробираясь за дверь, ловил на себе всего один взгляд, что пропиливал мою спину. Мне было всё равно. Я почувствовал его, ещё когда Бог привел меня сюда. Он не рассказывал мне о том, кто прячется кругом. Поэтому я решил, что он может быть тем, кто влез без разрешения. Здесь было множество подобных. Они бродили, шуршали, но ни один из них не был так хитер и проворен, и по большей части они были не столь велики. Однажды я настиг его, подкравшись совсем неспешно. Когда уже бросил попытки схватить, он сам в меня вцепился своим шелестом и влагой под ногами. Я вдохнул его полной грудью, и твердые шершавые пальцы, оцарапав, утянули за собою с головой. И я побежал что есть мочи, одурманенный его громадностью, оглушенный его пульсом. Побежал на четвереньках с бешеным стуком сердца в горле, ощущая каждой клеткой своего тела огромный простор. Его бесчисленностью глаз я увидел всё, абсолютно всё. То, что я не мог там, он плеснул мне в лицо сполна, ослепляя переливами своей яркости. И лунный круг отпечатывался на моей коже своим холодным свечением до колючих мурашек. Меня распирало и рвало на куски самого себя от звуков, запахов и… цвета. Что из этого — голубой, а что — зелёный, мне было все равно. Они все били по сознанию. Бежать, бежать, пока не устану. Но усталость не приходила, словно все вокруг толкало и подставляло себя под мои конечности. Я выл и кричал дурным голосом, пищал и взвизгивал, и ничего не мог с этим поделать. Глупый щенок, спущенный со своей цепи. *** В воздухе еще витал запах краски. Было оживленно, а всеобщее возбуждения чувствовалось кожей. Я сидел, привычно прислонившись к стене, что была тонкой перегородкой между комнатой Хламовника и нашей новой обителью переносчиков заразы. Шепот и ворчания там были признаком раздражения и в то же время интереса с их стороны. «Райские кущи», по-видимому, приобрели свои очертания, поэтому дверь грохотала целый день, а шебуршания за ней казались нескончаемыми. Я же сидел и вслушивался. Кузнечик получил, что хотел — кличку, силу, стаю. Сейчас я мог только отойти в сторону, пока не возникнет надобность. Мне не было тяжело. Я ощущал на себе неприязнь Волка, но мне было всё равно. Скрип приближающихся колёс я заслышал, ещё когда он обозначился в самом начале коридора. Сквозь весь гул, царящий там, определить столь заметный звук было не сложно. Колясники — не самые заядлые гости в этой части Дома. Дверь заскрипела, и в комнату влез целый букет всевозможных запахов, перебивший даже въедливый недовыветренный аромат краски, которой пропахло, казалось, всё. Пока Волк с Кузнечиком вели беседы с прибывшим, во мне шевелилось странное чувство, и я пытался упорно его распознать и определить. Новый обитатель, который пришёл не один. Я чуял это очертаниями пугливого Леса, его глазами, прозрачными образами ярчайших пятен, что лёгкой рябью расплывались на поверхности сознания. *** — Какие сны снятся тебе, Слепой? Тихий полусонный голос Кузнечика прозвучал совсем рядом. Его плечо легко ударилось о моё, и я по инерции качнулся. Ему не спалось, и я не мог тихо улизнуть из спальни. Не хотел множества вопросов, не хотел, чтобы он пошел за мной. Я задумался над его словами. Не знаю, что можно назвать сном и как это проявляется. — Никакие, — коротко отозвался я, продолжая водить пальцем по полу. Тот вздохнул как-то расстроенно, словно ожидал, что сейчас я опишу ему невероятные картины. Но я правда не знал, чем отличается сон от яви, и что можно признать таковым. — А тебе? — шепотом выдохнул я, приподняв голову. — И хорошие, и не очень. Всякие. Снишься ты, Волк и остальные. Порой снится, что у меня есть руки. Я нахмурил брови, силясь представить, как это может быть. — На что это похоже? — поинтересовался я. Тот замычал в протяжном «ну-у» и зашуршал одеждой, ерзая. — Оно вроде и есть, а вроде и нет. Вроде и видишь все и со стороны, и так. Когда ты смотришь сон, то не сомневаешься в происходящем, а проснувшись, понимаешь, что этого нет, — задумчиво произнёс он. Я напрягся, стараясь представить это, но не получалось. Как это — видеть себя со стороны? Чем-то напоминает Лес, но он-то есть. *** Мы сидели друг напротив друга. Он говорил много и скрипуче, а я слушал. Казалось, что все шевелилось в такт его неспешной речи, тягуче и тяжело, чем-то напоминая желе. Он не смотрел на меня, занятый какими-то своими бесчисленными делами. А когда его глаза всё-таки устремлялись мимолетно на меня, это было похоже на падение в глубокую бездонную яму. Тогда я замирал и боялся шелохнуться, настолько это отнимало моё дыхание. Потом он отвечал на ещё не произнесённое мной, спокойно и безэмоционально, даже равнодушно. Он не задавал мне вопросов — ему это было не нужно, я чувствовал, что тот знал о моём приходе. И знал заранее, что я у него спрошу. Поэтому я больше слушал его, казалось, бесконечные былины и истории. Они звучали странными, витиеватыми ребусами слов, что-то мне напоминающими, и я запоминал их. Его долгий взгляд выловил мою мысль, как крючок — рыбку, и тут же из него полился очередной миф или притча. О том, кто живёт далеко в горах, о том, кто прядет своим веретеном времён, о том, кого ищут, ибо он может все. В мою душу плеснуло сомнением и отрицанием: мой Бог являлся единственным и всемогущим, тем, кто подарил целый мир, тем, кто подарил мне Лес, тем, кто подарил того, кого называют «друг». Но я всё равно решил испробовать и озвучить своё желание навскидку. Он ухмыльнулся, но это была лишь должная реакция, не подкрепленная эмоциями на самом деле. Я стоял, сжимая в руках своё «желание», похожее на большую грушу. Вокруг шумел Лес. Мне показалось, я стал больше ростом, потому что трава щекотала ноги ниже, чем когда я пришёл сюда. Диск наверху превратился в тонкую изогнутую полоску… Потом я впервые увидел себя. *** Снаружи шумели сверчки и пищали насекомые, где-то заливались трелями лягушачьи хоры. Рядом ерзал Волк, что так и норовил ткнуть меня локтем в пылу своих речей. Я подтянул на сиденье ноги и планомерно ковырял пальцем дырку в обивке, вслушивался в истории, что сегодня были посвящены попавшим в кораблекрушение и оставшимся отрезанными от остального мира. В одной лодке посреди бескрайнего океана. Кузнечик с вздохами искреннего восторга подхватывал эстафету повествований. — Нужно идти на поиски провианта и питьевой воды! — заявил внезапно Волк, жуя свой бутерброд. — За лягушками и сверчками, — бесцветно отозвался я, оторвавшись от своей трапезы. — Да хоть за ними! Как выживают в сложных жизненных условиях?! А сейчас именно такие! Еда на исходе, вода на развес! — продолжал воодушевленно тот. — Смотри, чтобы гиены тебя провиантом не посчитали, — так же безэмоционально ответил я, прихлопнув комара, что раздражающе впился мне в ногу. — Какие гиены?! — изумленно прозвучало мне в ответ. С уст Бога слетел смешок. — Которые там смеются, — качнул я головой в сторону, отлепляя от своей ноги насекомое, зацепив его пальцами. Все тут же ринулись через меня к окну. — Смотрите, там пальмы и колодец! — вскрикнул Волк еще громче у самого моего лица, видимо, желая, чтобы я ещё и оглох. Кузнечик заверил, что ничего там нет, а я протянул прихлопнутое насекомое на раскрытой ладони в сторону Волка, предлагая тому лёгкий перекус от чистого своего сердца и крови, намекая на его голодные галлюцинации. В ответ нам пришлось выслушать долгие заверения в обратном. Бог остановил попытки обоих отправиться на поиски провианта и попотчевал нас очередной историей, под убаюкивающий тон которой охотники за сокровищами и уснули. Я уснул позже всех, долгое время ещё вслушиваясь в далекие звуки снаружи: шум древесных крон и кваканье лягушек. Где-то там, сквозь мою полудрему, смеялись гиены. Под щекой — тихое сопение и ворочание бегущего куда-то в своём сне Волка. Сон Кузнечика пропах морем и звучит криками чаек. Рука мягко поправляет плед на моём плече. Как-то странно лицо само растягивается в новом для меня ощущении. *** Я думал, что боль — это лишь порождение страха. Я думал, что она — то, что скользит по телу. Я никогда не предполагал, что она может пробраться настолько глубоко внутрь меня, не повреждая оболочку. Её цвет — красный, отмеченный четырьмя засечками на карандаше. И я ловлю улыбку Бога в каждом беспокойном сне, прислонившись к стене, что тонкая перегородка между Хламовником и нашей обителью разносчиков заразы. Бог не может умереть так просто.