Горе луковое, зато свое любимое

— Немыслимо! Просто немыслимо! Не было еще ни одного-единственного дня, где ты бы не довел кого-нибудь до белого каления! — гневно возмущалась ты, ожесточенно водя курсором компьютерной мышки по экрану. - Ох, панцирь, ну за что мне такое наказание? — Ну, я же не специа-а-льно! — жалобно тянет Майки, сжавшись в комочек на соседнем стуле и виновато наблюдая за твоими бесполезными действиями, которые все равно ни к чему не приводили. — И представить страшно, что бы тут творилось, если бы ты делал это СПЕЦИАЛЬНО, — бурчишь ты, натягивая шапку на замерзшие уши, а затем возобновляешь попытку достучаться до периодически зависающего компьютера. - Ну, я же просила тебя нормальным понятным языком НИЧЕГО НЕ ТРОГАТЬ! — Мне же просто было скучно! — горячо оправдывается Микеланджело, но тут же замолкает, предчувствуя бурю. Ты разгневанно рычишь, и воздух, что идет из твоего рта, тут же превращается в клубы пара от низкой температуры. Не контролируя злость, ты ударяешь ладонями по столу и стреляешь в юношу испепеляющим взглядом. Майки испуганно вздрагивает и вжимает голову в плечи. — Именно поэтому я разрешила тебе посмотреть парочку фильмов по Интернету, но никак не скачивать целый четырех сезонный сериал, причем с первого попавшегося сайта! И надо же, мне так повезло, что у меня как раз сдох антивирус! — Прости! — испуганно пищит Майки, кидая на тебя умоляющий взгляд невозможно голубых глаз. — И что ты теперь прикажешь мне делать со всей этой невероятно веселой компашкой вирусов?! Майки молчит, а в его глазах плещутся слезы. — Но это еще цветочки по сравнению с тем пожаром, что ты чуть не устроил! — Я же не хоте-е-е-л! — А что ты хотел? Довести меня до инфаркта? Спалить мою квартиру к чертям, чтобы моя семья жила на улице? Что ты хотел, Микеланджело? Микеланджело… В такие моменты он просто ненавидел свое имя. Мастер нунчак тихо всхлипывает и размазывает слезы по лицу. — Не надо мне тут лить крокодиловы слезы, парень, не поможет. Ты сам во всем виноват. Если уж и кому и надо плакать, так это мне. Что я теперь скажу родителям?! Ты только представь: прихожу я со школы голодная и уставшая, надеясь поесть, по-быстрому сделать уроки и как следует отдохнуть, но тут меня сшибает угарной волной, отчего я едва не грохаюсь без сознания. Дым ест мои многострадальные глаза, я захожусь в удушающем кашле, но я не бегу, мать его, на кухню, чтобы выяснить, какого хрена там творится, не бегу открывать окна, чтобы впустить хотя бы чуточку спасительного кислорода, не звоню пожарным, черт побери! Я, холодея от ужаса и захлебываясь в слезах, бегаю по квартире и до срыва голоса зову ТЕБЯ, в то время как ты мирно почиваешь на кроватке в моей комнате и в ус не дуешь! — Я больше не буду, — как маленький ребенок, хнычет нунчаконосец, а затем несмело кладет ладонь на твое плечо, но тут же убирает руку. — Я принесу новую кастрюлю, взамен той испорченной! И буду убираться в твоей квартире весь месяц! В твоих глазах вспыхивает гневный огонь. Едва сдерживаясь, чтобы не ударить мальчишку, ты вцепляешься зубами в свою варежку на руке и издаешь громкий вымученный стон. — Ну, как ты не можешь понять?! Плевала я со Статуи Свободы на эту дурацкую кастрюлю, на эту квартиру, вообще на весь этот чертов мир! Я до смерти перепугалась за ТЕБЯ! Да если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы не простила себе этого НИКОГДА! Ну, а если бы ты задохнулся в дыме?! Что бы я делала? Ты об этом не думал? Сидела бы в обнимку с этой дурацкой кастрюлей? Мне нужен невредимый ТЫ, глупая ты черепашка! Микеланджело судорожно глотает ртом воздух, а затем утыкается лбом в твое плечо и с надрывом воет в голос. Ты вздыхаешь, выпуская еще клубы пара, а затем проводишь варежкой по лицу. — Ну-ну, т-ш-ш-ш-ш! Ма~йки, — ласково шепчешь ты, развернувшись на крутящемся кресле к нему лицом. Взяв его одной рукой за подбородок, ты нежно целуешь юношеские холодные мокрые щеки. В самом деле, в квартире такой дубак, а эта черепаха решила тут еще и сырости развести. А всему виной дым, из-за которого пришлось раскрыть нараспашку все окна, впуская в квартиру морозный зимний воздух. И теперь температура квартиры ничем не отличалась от уличной. Быстро укутавшись в свои уличные вещи, включая шапку и пальто с варежками, ты порылась в своих вещах и также нашла, во что можно было одеть и черепашку, но, как оказалось, трех свитеров было недостаточно — Майки продолжал трястись. Хотя, может, это от слез? Тем не менее, ты снимаешь с себя свой любимый большой вязаный шарф и с любовью обматываешь им шею юноши, не забыв поцеловать в нос. Тот, не переставая реветь, обхватывает тебя руками и прижимает к себе, замирая в таком положении, словно каменное изваяние. Только легкое подрагивание его плеч да слезные всхлипы выдают его принадлежность к одушевленным предметам. — Майки, друг, — сжимая в теплых объятиях этот несчастный комочек печали, ласково говоришь ты. — Ты знаешь, я люблю тебя. Но порой ты ведешь себя как маленький вредитель. И мне бывает нелегко это терпеть. Я психую, ору на тебя. Но знай, что ни одно сокровище во всей Вселенной не будет мне дороже твоей жизни. И я прошу, нет, умоляю, не делай так больше. Если с тобой случится что-то плохое, я не переживу этого. Я просто умру. Сердце не сможет биться без тебя, понимаешь? Последние слова звучат уже с надрывом — одна мысль о том, что юноши может не стать бросает тебя в чудовищную дрожь. Майки поднимает голову; слезы обильно текут по его лицу, а побелевшие губы дрожат, как осиновый лист. Его лицо выражает неподдельный страх — твои слезы пугают его куда больше, чем свои собственные. — Прости меня. Я не хотел, честно. Я больше никогда-никогда не буду ничего трогать, я… Договорить фразу Майки не получается — звуки неожиданно тонут в твоих губах. Глаза парня вдруг расширяются, а щеки мгновенно заливает яркий румянец. Вцепившись в рукав твоего пальто, парень закрывает глаза и пытается неумело ответить. Несмотря на волшебность этого прекрасного момента, тебя разбирает смех. Ты улыбаешься через поцелуй, а затем отстраняешься и тихо смеешься. Майки выглядит таким растерянным и так забавно хлопает глазами, и это придает ему еще больше очарования, что казалось тебе невозможным. Не в силах сказать ни слова, парень опускает взгляд, но ты поднимаешь его голову за подбородок и направляешь взгляд на себя. — Я люблю тебя, горе ты мое луковое. Парень смущается еще больше и, слабо улыбнувшись, робко говорит в ответ: — И я тоже тебя люблю. И с этой секунды все, что казалось тебе проблемой, становится таким мелочным и глупым. В квартире царил ужасный холод и даже летали снежинки. На кухне в мусорном ведре валялась совершенно черная до дыры прожженная кастрюля. Плита выглядела просто ужасно. Все, за что только мог зацепиться глаз, насквозь провоняло дымом, который выветриться сможет только месяца через два минимум. Но тебе на все это совершенно плевать. Дело-то житейское. Это все проходящее. А вот горе луковое, которое стало твоим, останется с тобой уже навсегда.

А что может быть важней этого?