Пакет

      Он набросился из-за угла, прыгнул под ноги, обхватил левую лодыжку. И лишь тогда издал свой вопль, полный торжества и ярости. Рыжий заорал, заметался, силясь скинуть противника, но тот оказался цепок. А от крыльца к ним уже спешили другие — стелились вдоль асфальта, подпрыгивали от возбуждения, кувыркались на бегу.       И шуршали, шуршали, шуршали.       Крысиный вожак рванул прочь. Враг не отступал, вцепился в лодыжку мертвой хваткой. Его голодное ворчание подстегивало жертву, вынуждало бежать все быстрее.       Обогнув угол Дома, Рыжий врезался в стену сухих зарослей и, не обращая внимания на колючки, впивающиеся в кожу, ломанулся дальше. Не было времени выбирать путь. Ветер служил на стороне врагов, ведя их по запаху животного ужаса, который сейчас источал загнанный хрипящий зверь.       В конце концов он запнулся о торчащий корень и рухнул в самую гущу. Вскрикнул отчаянно, обернулся, готовясь принять бой. И…       Противник бился в метре от него, насаженный на острую ветку. Рвался, шипел озлобленно, даже в предсмертной агонии норовя дотянуться до Рыжего. Накинуться, залепить лицо, перекрывая доступ воздуха. Уничтожить. Сделать подобием распотрошенной мертвой курицы, упакованной и замороженной. Рыжий с трудом сглотнул липкий ком страха, застрявший в горле. Зеленые очки сбились, повисли на одном ухе, превращая мир в изумрудно-пятнистый калейдоскоп. Но страшно было пошевелиться, даже чтобы их поправить. Он лежал среди ветвей и ждал, когда враг наконец-то издохнет, зная, что он опасен, даже раненый.       Полное боли и ярости шипение заполняло его голову, вытесняя все прочие звуки и заставляя вспоминать. Возвращало к тому дню.       Этого не должно было с ним случиться. С ним, пережившим уже все на свете, не должно было случиться ничего подобного. Плохие истории – для домашних мальчиков, обласканных судьбой и родителями, пахнущих домом и велосипедами.       Почему с ним?       Это абсурдный вопрос вертелся в его голове даже в моменты, когда от кислородного голодания он переставал чувствовать свое тело. Когда мышцы прекращали судорожно сокращаться, и на все его существо накатывало онемение, схожее с полетом во сне. Только вот был это ни разу не сон, даже не кошмар, потому что от любого кровавого бреда был шанс проснуться. От реальности — нет.       А она возвращалась каждый раз, оглушительная и безжалостная. Каждый раз, когда Шериф срывал с его головы пакет, открывая разгоряченное лицо прохладному свежему воздуху, реальность била по Рыжему с новой силой. Выламывала челюсть и скулы, тянула болью зубы, сушила язык и горло, превращая кислород в наждак. Выворачивала кашлем легкие, словно те сами были целлофановыми пакетиками, полными колких хлебных крошек. Свербила в ноздрях вонью перегара и пота, разносящегося от насильника.       Шериф придерживал его за отросшие волосы на загривке, не давая упасть, не позволяя прижаться щекой к холодному кафелю. Заставлял дышать, хватать воздух порванным ртом, чтобы через мгновение снова надеть пакет на голову, стянуть скользким жгутом на горле.       И ни на миг не останавливался, вдалбливаясь в тощий зад. Душил и трахал, приговаривая сквозь зубы что-то маловнятное и нецензурное. Что-то о рыжих сучках и хороших мальчиках. Впрочем, Рыжий мало что мог расслышать сквозь скрежет и шелест целлофановых пут, сквозь стук собственного сердца и красные барабаны, бухающие в голове.       Снова мир становился черно-багровым, снова боль в надорванной дырке и стянутых бельевым шнурком запястьях превращались в ничто по сравнению с пеклом, сжимающим грудь и выламывающим надсаженные ребра.       — Нравится, сучка? Тебе нравится? — спрашивал Шериф, чуть ослабляя захват, но следя, чтобы целлофановая пленка не отлипала от губ и зажмуренных век.       Всматривался в лицо Рыжего, превращенное в набор растекающихся по пакету розовых и желтовато-белых пятен.       Крысиный вожак хрипел в его объятьях, что, видимо, служило положительным ответом. Потому как Шериф, казалось, сжалился и вытряхнул из пакета свою жертву, словно мокрого щенка. Звонко шлепнул по заду, чуть отстранился, шурша и посвистывая за пределами видимости. Впрочем, Рыжий не видел даже грязно-голубого кафеля, расплывающегося прямо перед его лицом. Он часто-часто дышал, крутил в голове вопрос и отстраненно надеялся, что сейчас наконец-таки умрет или хотя бы потеряет сознание. Пакетный шорох продолжал скрежетать у него в ушах, на коже остались фантомные отпечатки уродливых складок.       — Ну-ка, ну-ка, — проворковал Шериф, снова прилаживаясь к нему сзади. — Как насчет безопасного секса?       Рыжий не понял ни единого его слова, в какой-то момент возникло даже смутное желание спросить, что тот несет. Желание выветрилось мгновенно вместе со всеми остальными мыслями, когда к болезненно вспухшим, растянутым мышцам прикоснулась прохладная, вся состоящая из морщин и колких складок поверхность пакета, обмотанного вокруг члена. Шериф деловито и медленно входил внутрь, одной рукой придерживая импровизированный гондон у основания, а пальцами второй оттягивал кожу Рыжего и проталкивал целлофановые складки внутрь.       Крысиный вожак закричал от боли и ужаса, дернулся, но Шериф мгновенно перехватил его за плечо. Толкнулся, навалился, вынуждая инстинктивно податься навстречу, упереться руками в кафель, чтобы не быть раздавленным массивной тушей насильника.       — Вот так, умничка, — шептал Шериф, двигая бедрами.       Внутри Рыжего все скользило и перекручивалось, чавкало с пронизывающим хрустом, липло, тянуло и рвало. Валяющийся поблизости пакет-душитель шептал что-то зловещее. Переговаривался с собратом, проникшим в самое нутро жертвы и распирающим её изнутри. Звуки были невыносимы.       Рыжий стонал и кричал, силясь перекрыть собственными воплями и шепотки белых бесформенных тварей, обретших неожиданно разум, открывших ему все свое естество, переполненное злобой ко всему живому, и смех пьяного насильника. Тот, наконец, перестал бормотать скабрезности, задышал часто и шумно, задрожал и кончил, наполнив пакет. Отпустил попользованного мальчишку, который рухнул на кафельный пол, отполз и замер, чувствуя себя выпотрошенной курицей. Шериф взглянул на него, подтягивая джинсы и заправляя в них клетчатую рубашку, ухмыльнулся. И прикрыл перепачканным пакетом, словно одеяльцем.       Только когда тихо закрылась дверь, Рыжий осмелился стряхнуть с себя пакет. Тот отлетел, хрипло хихикая, замер поблизости, словно в ожидании продолжения. Зная, что отныне их с Шерифом жертва никуда не денется.       После он с трудом заставил себя подняться. И сбежал.       Он бежал и теперь, сжав до боли зубы, чтобы сердце не выпрыгнуло через горло. Продирался сквозь заросли, чувствуя едва ли не благодарность к колючкам, худо-бедно пропускающим его, но безжалостно истребляющим преследователей. Они висли на ветвях, драли бока о шипы, запутывались в корнях и оставались висеть вечным предупреждением своим собратьям.       А он уходил, оставляя в зарослях кровавую плату за помощь, питая мертвые кусты своей плотью и кровью. В спину ему шуршали и шипели, посылая полные ярости проклятия и обещания, что однажды они до него доберутся.       Заставят вновь биться, задушенно хрипеть и умолять о пощаде. Заключат в свои жаркие и липкие объятья, обмотают, упакуют, словно подарок в обертке, и выдадут своему пастырю, своему другу, напарнику и вожаку. Зверю в обличии человека с прокуренным, шелестящим целлофановым шепотом.       Да-да, однажды они и Шериф доберутся до Рыжего. Но не сегодня.