Ты - моё одиночество

В вечернем метро есть что-то ненастоящее, как будто потустороннее. Неверный и тусклый свет, сонное покачивание из стороны в сторону, полупустые вагоны – поезд едет мимо безлюдных станций, останавливается, ждёт чего-то и снова трогается сам по себе. Редкие пассажиры молчат, уткнувшись в планшеты и книги, и только скрипучий голос машиниста, объявляющий остановки – единственное реальное здесь, в паутине тёмных тоннелей. От конечной до конечной – долгий и привычный путь от издательства к дому, и Луи почти дремлет, поручень обжигает холодом его висок. Всё призрачно и размыто, под полуприкрытыми веками сплетаются вместе сон и явь, моргающая лампочка и что-то ещё, неяркое, но тёплое; книга, которую забраковал сегодня редактор, оттягивает внутренний карман пальто. Луи расстроен, но чувствует – то, что написано на этих двухстах страницах, понимает только он сам. И в этом нет ничего такого. Может быть, он тот самый, единственный читатель, для которого она писалась, вообще единственный, кто может её понять. Поезд скрипит и покачивается, убаюкивая; перестук колёс на стыках рельс кажется собственным пульсом, грохот и скрежет – словно быстрые мысли, и Луи уже почти ныряет в эти особые, вагонные сны, когда в двери на очередной остановке заходят двое. Томмо нет дела до случайных попутчиков, он слишком устал и чересчур много думает о своей книге, но что-то в одном из них, высоком и длинноволосом, заставляет его поднять голову. В следующую секунду его сердце останавливается. Иногда ему кажется, что он может узнать его из миллиона двойников. По походке, движениям головы и рук, по форме губ, по всем тем мелочам, из которых он состоит - каждая из них намертво впета в его душу, и шанса забыть их нет. На фоне исцарапанных стёкол и размалёванных стен – каштановые кудри, тронутые сединой, словно искристым инеем. Больше морщин на красивом лице, глубже и темнее взгляд изумрудных глаз, но всё внутри Луи дрожит, словно истребитель перед взлётом - это Гарри, Гарри, Гарри. Он задыхается. Он горит заживо в неукротимом степном пожаре, в него раз за разом бьют самые сильные из всех возможных молний, и он готов кричать - не из-за боли, отголоски которой уже царапают его сердце, а из-за того, что из глубины души, из того уголка, который он бережёт как зеницу ока и в который боится заглядывать, поднимаются воспоминания. Медленно и неумолимо, вздох за вздохом они наполняют лёгкие, кровь, сердце... это не остановить. За мгновения, каплями раскалённой магмы остающиеся на коже, Луи переживает заново целую жизнь. Клубок памяти чёрный, колючий и мягкий, горький и сладкий одновременно. Он сплетён из нежности и несбывшихся желаний, из потрясений и жгучего стыда, и это самое кошмарное и самое прекрасное, что случалось с Луи за всё его сорокадвухлетнее существование. Гарри. Они расстались двадцать лет назад. Луи бросил его двадцать лет назад. Начитавшись разных книг и насмотревшись всякого в интернете, он горел желанием воплотить в жизнь всё то, что теперь знал, а Гарри был слишком невинным, слишком чистым и юным... Томмо просто ушёл, не решившись его торопить. Это было просто - не отвечать на звонки, игнорировать сообщения, сделать вид, что всё так и должно быть. Потом завертелось - партнёр за партнёром, новые знакомства и лица. Старая компания, в которой остался Гарри, больше не привлекала его, и на некоторое время Луи казалось, что всё кончено. Но судьба считала иначе, и в один прекрасный день они встретились снова. Гарри - одинокий и потерянный, так и не отошедший после разрыва, и Луи, уставший от однообразного разнообразия... Всё повторилось - от начала и до конца, и опять Луи не нашёл в себе решимости прикоснуться к нему, и опять ушёл два года спустя, не в силах противиться желаниям тела. Только в двадцать четыре он наконец понял, что потерял. Гарри всё время был на виду. Луи слышал о нём от друзей, от знакомых, здоровался с его мамой на улице, знал, что он закончил институт и работает... он был словно напоминанием о прошлом, об ошибках и падениях, стыдным и нежелательным, но Томмо знал, что никогда не перестанет его любить, так же, как и Гарри никогда не разлюбит его. Даже думал иногда, прощаясь с очередным «парнем на месяц», что пора заканчивать прыгать по кочкам и вернуться на настоящую, твёрдую землю, обратно, к Гарри… Когда однажды ночью в его дверь позвонили, и на пороге оказался он - кудрявый и длинноногий, с красными и полными слёз глазами, ещё до того, как первые слова сорвались с искусанных губ, что-то в голове у Луи словно щёлкнуло: вот оно. Всё. "Обратно" уже не будет. - Я женюсь завтра, - сказал Гарри, едва шагнув на коврик для обуви, всё тот же, что и в самый первый день, когда он вошёл в этот дом. Они сидели на кровати в тёмной спальне плечом к плечу. Тихий рассказ бесцветным дымом стелился в воздухе, клубился и сгущался вокруг... Гарри не плакал, когда рассказывал про свою девушку, беременную от него. Просто констатировал факт, а Луи просто слушал и не знал, что ему сказать. Внутри было пусто. Как-то само получилось так, что Гарри вдруг не выдержал и всхлипнул, зарываясь носом в его шею. Луи нерешительно обнял его за плечи, прижимая к себе и стараясь разделить с ним весь его страх, и боль, и грусть о том, чего уже не вернуть. Он несёт воспоминание об этом сквозь всю свою одинокую жизнь. Через каждый вечер, наполненный строчками, выходящими из-под его пальцев, и тишиной холостяцкой квартиры - вздрагивающая спина под ладонями, горячие слёзы на коже, и так и не сказанное вслух, но отчаянно осязаемое и без слов понятное "всё ещё люблю тебя". На следующее утро Луи проснулся поздно, разбитый и выжатый, как лимон. Один. В обновлениях Инстаграма ему попалось фото двух сцепленных вместе ладоней, и форму одной из них он мог нарисовать по памяти в полной темноте. На безымянных пальцах золотым светом блестели новенькие кольца. "Начало счастливой семейной жизни" - а у него перед глазами стояло заплаканное лицо. Всё валилось у него из рук, не шли дела, не писался роман. Луи бродил по двум своим тихим комнатам и убеждал себя - всё наладится. Пройдёт время, и всё будет как раньше. Но ни завтра, ни послезавтра, ни спустя неделю, месяц, полгода ничего не изменилось. Его роман, любимое детище, казался бредом сумасшедшего, любые отношения надоедали три свидания спустя. Луи удалил Инстаграм и, собравшись с духом, переехал на другой конец города. Жизнь летела быстро. Он двигался к мечте, иногда оступаясь и почти падая, иногда делая гигантский скачок вперёд. Луи писал, делал то, что ему действительно нравится, и потихоньку успокаивался. Шаг за шагом – сначала статья в местной газете, потом обзор в журнале, рецензии, очерки, короткие рассказы, и вот наконец вышел в свет первый сборник его рассказов. Появились читатели, кое-какие деньги, даже известность, он перебрался жить в центр и завёл кота… но по-прежнему был одинок. Только в двадцать семь лет он понял, что потерял. Это было мгновенное и болезненное осознание, как удар скальпелем, как содранная заживо кожа. Он стоял на кухне в три часа бессонной творческой ночи в одних боксерах, заваривая себе ещё одну чашку кофе, и в его памяти вдруг промелькнули все те мгновения, когда он точно так же ёжился, приплясывал на холодном линолеуме, сжимая в ладони телефон, и ждал ответа на своё смс. И нервничать было глупо, ведь Гарри отвечал всегда, но эти минуты ожидания нескольких слов от любимого человека были слаще, чем самый страстный секс. Он понял, что эта короткая и глупая, в общем-то, детская, наивная история любви была самым прекрасным временем во всей его жизни. После неё было много всего: короткие и бурные страсти, долгие поиски и даже ощущение близкого успеха, но каждый раз всё лопалось, как мыльный пузырь. Луи понял, что подсознательно искал именно то, от чего так бежал десять лет назад: честность и открытость, ненавязчивость и даже скованность, неприкрытое обожание и ещё миллионы вещей, которые в целом можно было назвать только одним-единственным именем. В двадцать семь лет он влюбился в Гарри снова. Его одиночество стало… другим. Если раньше он метался в поисках тепла, чего-то ждал, чего-то хотел, ему не сиделось на месте из-за зияющей пустоты в груди, которую очередные любовники заполняли совсем ненадолго, то теперь всё было не так. Внутри него снова улыбался и встряхивал кудряшками солнечный мальчишка, и этот маленький реактор тепла и света стал его музой и вдохновением. Он хранил эту тайну, как космонавты в шаттле, заброшенном на сотни тысяч миль от родной планеты, хранят кислород. Как мать бережёт своё дитя, так он осторожно и трепетно нёс в себе свою любовь… и жалел только о том, что всё это пришло к нему так поздно. И прямо здесь и сейчас, в душном вагоне где-то глубоко под Лондонской осенью шрамы на сердце вскрываются и вспыхивают болью. Луи видит то, что поклялся себе не встречать больше никогда, поклялся, чтобы не сорваться, не броситься на шею с отчаянным стоном "люблю" и не испортить ему жизнь ещё сильнее, чем испортил её раньше. Он просто смотрит на свою любовь, неверяще и благоговейно, а внутри у него бушует сокрушительный шторм. Наверное, плач его души слишком осязаем, слишком заметен, а может быть, Гарри всё ещё чувствует его так, как чувствовал всегда, даже на расстоянии, даже годы и годы спустя... Поправив отворот куртки, Стайлс оборачивается. Луи не с чем сравнить этот контакт зрачков. Ни один язык в мире не сможет описать эту смесь истерики и счастья, боли и невероятного облегчения: Гарри будто давится воздухом, изучает его лицо жадно и нервно, закусывает губы – Луи не может отвести взгляд, - а в следующее мгновение что-то словно взрывается между ними. Жаркий июльский день, двое мальчишек посреди бескрайнего зелёного поля. Спелая трава укрывает их с головой, солнце так нежно гладит голые плечи, но ещё нежнее прикосновения кудрявого. Его голова на коленях Луи, и он смотрит в синие глаза так, будто Томмо – сам июль, или беспечное лето, или словно солнце – самое прекрасное, что может быть. До самой последней мелочи – блеск солнечных искр на самом дне зелёных зрачков, мягкость волос, шёлком рассыпавшихся по ладоням – Луи помнит всё. Помнит, как касался ещё по-мальчишески пухлых щёк - кончиками пальцев, почти невесомо и очень бережно. Это их первый день, когда они поняли, что в мире нет ничего прекраснее, чем быть вдвоём. Поезд трясёт и раскачивает; где-то в углу со звоном разбивается бутылка. Картинка меняется, и Луи проваливается в прозрачный октябрьский вечер. Дурацкий лиловый свитер на кудрявом мальчишке, собственные руки, спрятанные в его рукава, сухое касание неловких губ, страх и отчаянное счастье... Луи, задохнувшись собственным стоном, хочет умереть прямо здесь, в грязном и уставшем вагоне метро: рядом с шоссе, уходящим в осеннюю бесконечность, в покосившейся автобусной остановке двое, осторожно прильнув друг к другу, разделяют свой первый настоящий поцелуй. Первый настоящий поцелуй спустя год их отношений. Спутница касается ладонью его руки; Гарри мотает головой, и поседевшие кудри всплёскивают серебром вокруг его лица. Счастье встреч и тоскливые расставания, улыбки и подколы, надёжность, нежность, крепкий кофе по утрам, родинки и снежинки в волосах, песня и танец, первый проваленный урок вождения и первая взятая высота, первая бессонная ночь, впервые сплетённые пальцы, гордость и слезы, «ты никогда не будешь одиноким»[1] и «я потеряюсь в твоих глазах»[2], спетое в реках лунного света - Луи было двадцать лет, и Гарри был для него всем. Всё это длится мгновения, короткие и острые, как осколки льдинок, впивающиеся в горящие щёки. Поезд несётся в глубине чёрных тоннелей, и зелёные глаза, блестящие от слёз – единственное, что имеет значение. По сетке морщинок на лбу и у глаз Луи читает краткую летопись его жизни, грустную и одинокую, несмотря на семью, несмотря на дочку, которая непонимающе разглядывает своего отца и странного мужчину, от которого тот не может отвести глаз. Он видит: я скучаю, я чертовски скучаю, ничего не поделаешь, что есть, то есть, но я всё ещё… Луи втягивает густой воздух в грудь, и пелена влаги застилает его взгляд. Под закрытыми веками он видит две кружки на краю раковины, два полотенца на стуле, совместные фото на пианино в углу. Видит вечера вдвоём и то, как они по утрам собираются на работу; видит, как пальцы Гарри застёгивают пуговицы на его рубашке, и свои, приглаживающие его волосы. Видит в синем сумраке спальни белоснежные простыни, два сильных тела, выгнутые на них дугой. Проникновенный шёпот – в самое сердце, ласковые руки, несмелые стоны, бесконечные поцелуи, тихие волны движений и буря в конце – их первый раз и всё то, чего у них никогда не было. Поезд плавно замедляет ход. Что-то скрипит, осколки бутылки скребут по полу, девочка тянет отца к дверям. А Луи смотрит на Гарри, на его мокрые от слёз губы, и вдруг понимает, что он тоже всё это видел. Он не знает, что сказать; он не может ничего сказать, но слова не нужны, потому что Гарри, как и тогда, совсем давно, понимает его без слов. Он просто молча протягивает ему ладонь, а Луи пожимает её – твёрдую и тёплую, пока поезд окончательно останавливается, пока кровь и счастье стекают с его растерзанной души. Нет ничего больнее, чем встретиться со своей любовью полжизни спустя, но нет и ничего прекрасней этого. Луи смотрит ему вслед, как, взяв дочь за плечо – у неё точно такие же кудрявые волосы и его нос, - он уверенной походкой выходит из вагона, высокий, стройный… Гарри. Он идёт по пустой станции, серебряные кудри развеваются на ветру, и он не оборачивается, но Томмо знает, что душой он здесь, с ним, на этом обшарпанном сидении в полутёмном поезде. Всегда рядом с ним. Мысли путаются и скачут, как солнечные зайчики вокруг груды разбитых зеркал. Луи смятён, ему и хорошо и плохо одновременно, что-то пронзительно-яркое поселилось внутри него, а может быть, просто ожило после долгой спячки, и он никак не может поймать это ощущение, понять его. Он выходит на конечной и привычно взбирается по ступенькам эскалатора. Снаружи – ясная безлунная ночь, фонари роняют свет на умирающие листья клёнов и ясеней; внутри Луи что-то светится, как сумасшедший маяк. И, может быть, в этом виноват Гарри, его ладонь и их воспоминания, мысли, разделённые на двоих так, будто они столкнулись сердцами, или сознаниями, или просто так сошлись звёзды – Луи вдруг понимает, чего же ему не хватало в его долгой и одинокой жизни. Почему не писался роман, почему он чувствовал себя словно Плутон, где-то там, в ледяных пространствах за пределами Солнечной системы. Он останавливается и смотрит на небо, но на самом деле – в себя, туда, где в сердце – неугомонная, сильная, честная, - вечным огнём вьётся любовь к Гарри. Он боялся её и жалел о ней, плакал о своём несбывшемся и небудущем, искал её в сотнях других лиц, а оказалось – всё это зря. Она всегда будет внутри, она есть внутри, и это самое главное. Он широко шагает по хрустящему золотому ковру, устилающему асфальт; в его голове пульсом бьётся первая строчка ещё одной книги, которую он напишет. Он знает, о чём она будет, и знает точно, что это будет шедевр. И ещё он точно знает, что Гарри Стайлс всегда будет рядом с ним.