Морозко (идеологически верная адаптация)

- Скоро Новый год, товарищи! Это праздник, который должен еще прочнее объединить нас с трудовым народом! Восторженная картавая речь Ильича не предвещала ничего дурного. Члены ЦК с умиротворенно-туповатым видом слушали вождя. - И поэтому мы снова поставим детскую сказку! Как по команде, после этой фразы начались стоны, вой и плач. - Владимир Ильич! Я еще с того раза чуть в кутузку не попал, а вы еще хотите? – стенал Зиновьев. - Да, больше вы нас ни за что в жизни не уговорите! – уверенно заявил Троцкий. - Тогда… тогда я вас всех исключу из партии! – Все испуганно притихли. – Это что за контрреволюционный настрой?! Вам что, детей не жалко? - Жалко, но эта буффонада им вряд ли поможет… - вздохнул Каменев. - А вот и поможет! – невозмутимо заявил Ленин. – Это я вам, товарищи, гарантирую! - И что мы будем ставить на этот раз? – трагическим голосом вопросил Троцкий. – «Колобка»? Или, может, «Репку»? - Насчет «Репки» - это исключительно хорошая идея, - оживился Ильич, - но прибережем ее на другой раз. Поскольку сейчас зима и Новый год на носу, будем ставить «Морозко». – Раздался дружный стон. - Итак, начнем. У нас есть типичная старорежимная семья – старик-отец с дочерью-красавицей и злая мачеха со своей дочкой-Марфушкой. - А почему Марфушкой? – поинтересовался Зиновьев. - Чтобы глубже показать ее контрреволюционную сущность, так сказать, - важно заявил вождь. – И, раз уж вы спрашиваете, Григорий Евсеич, то вам и… - Владимир Ильич!!! – разозлился Зиновьев. – Это уже третья женская роль подряд! Я этого не вынесу! - Судьба такая, значит, - насмешливо заметил Троцкий. Зиновьев метнул в него испепеляющий взгляд, но продолжал разборки с Лениным: - Возьмите кого-нибудь другого! Возьмите Коллонтай… - Э, нет, - усмехнулся Ленин, - этакая Марфушка нам самим нужна. - Ах так??!!! Зиновьев встал и собрался уходить, но Ильич окликнул его: - Зато вам представится возможность унижать вашу сводную сестру! Вместо ответа раздался хлопок двери. - Это архиотвратительно, - забеспокоился Ленин, - без него ничегошеньки не получится… - Сейчас мы все уладим! – Со своего места поднялся Радек и, хитро улыбнувшись всем, вышел вслед за Зиновьевым. - Ну что ж… - Ильич задумчиво посмотрел на всех. – Пойдем дальше. Спрашиваю прямо: кто хочет взять на себя роль бедной падчерицы? Воцарилась мертвая тишина. - Кто хотел бы? Никто не ответил. - Есть желающие? – спрашивал Ленин, начиная терять терпение. - Желающие не желают, - усмехнулся Троцкий. - О, - облегченно вздохнул Ленин, - Лев Давыдович, вы и будете. - Ну уж нет! – Троцкий поднялся с места. – Исключайте меня из партии, но я отказываюсь принимать в этом участие! - Порррядок! Дымя на весь кабинет, вошел Радек. - Ну что, - с беспокойством спросил Ильич, - уговорили? - Конечно, - хитро улыбнулся поляк. – Правда, немножечко на других условиях. Товарищ Зиновьев категорически отказывается играть контрреволюционную Марфушку, но вполне согласен на роль сознательной падчерицы. - Ну, можно и так, - согласился Ленин. Радек хитро ухмыльнулся. Ведь он клятвенно пообещал Зиновьеву, что отмажет того от участия в спектакле. - Да, и если можно, - добавил он, - я хотел бы взять роль Морозко. - Вот это дело! – восхитился вождь. – Инициатива, товарищи – великая вещь! Итак, две роли у нас уже есть. Товарищ Троцкий, без вас никак не получится! - Ладно, - махнул рукой Троцкий, - записывайте в мачехи. Лишь бы не Марфушку. - Расчудесно! – Ленин сиял от счастья. – Товарищ Каменев, вы тогда будете мужем товарища Тро… то есть мачехи. - Ну, пусть так, - безысходно согласился Каменев. - И самое главное, товарищи. Кто согласен взять на себя самую важную, самую, не побоюсь этого слова, ответственную роль? Кто будет Марфушкой? Стояло гробовое молчание. Контрреволюционным элементом никто быть не хотел. - Если Марфушкой буду я, - угрожающе заявил Ленин, - то вам, товарищи, несладко придется! Так что я жду добровольца. Тяжело вздохнув, с места поднялся Рудзутак. - Во имя революции, - сказал он, чуть по-прибалтийски растягивая слова, - я готов пойти на это. – В ответ раздались аплодисменты. Ильич сиял. Теперь дело было за малым – проследить, чтобы никто не передумал и не улизнул в решающий момент с премьеры. Руководство Большого театра тщательно подготовилось к постановке. Директор театра запасся валерьянкой, Луначарский – биноклем, актеры Большого благоразумно решили отсидеться дома. Но зал все равно был забит до отказа – афиша с «народной революционной сказкой на злобу дня» подействовала магически, и почти все места в зрительном зале были заняты детьми. За кулисами до самого начала спектакля шла ожесточенная перебранка, которой не было слышно благодаря стараниям оркестра (на этот раз для пущего эффекта Ильич захотел добавить музыку), но когда прозвучала увертюра из «Щелкунчика», все стихло, и занавес поднялся. Сцена декорирована под крестьянскую избушку. На лавке рядом сидят М а ч е х а в мешковатом платье, позаимствованном у Крупской, и кое-как повязанном платке, и ее дочь М а р ф у ш а в латышском народном костюме. Обе старательно сдерживают смех, глядя на П а д ч е р и ц у. И их можно понять, поскольку заляпанный передник с почти незаметной надписью «Кремльобщепит» с трудом налезает на явно полноватую для бедной девушки фигуру. Не считая этого, вид у П а д ч е р и ц ы очень жалостливый, лицо выражает вселенскую скорбь. В углу, около картонной печи, стоит С т а р и к, отец девушки, глядящий на нее с печальным беспокойством. Семейная идиллия. Голос Ленина за кулисами: В то время, когда социалистическая революция еще не свершилось и было старорежимное бесправие, жили-были старик (Каменев осторожно машет зрителям рукой) со старухой (Троцкий приветствует всех кивком головы). И была у старухи своя дочь (Рудзутак поднимается, делает элегантный реверанс и садится), а у старика – своя (Зиновьев трагически протягивает руку к зрителям, но шиканье за кулисами останавливает его). И невзлюбила старуха падчерицу, держала ее в черном теле и всячески эксплуатировала. (Троцкий повелительно взмахивает рукой, Зиновьев, яростно фыркая, берет стоящий в углу веник и начинает поднимать пыль по всей сцене, приговаривая: «Ну, я тебе еще отомщу, империалистическое отродье!». Троцкий злорадно хихикает, Рудзутак делает капризное лицо). Рудзутак (на протяжении всего спектакля говорит с протяжным латышским акцентом): Маменька, а почему это к нам женихи не ходят? Троцкий: Это они, глупцы, дорогу никак найти не могут. Каменев (осторожно): А вот же приходили недавно… Троцкий: Это кто это приходил? Каменев: Так замуж просили… Настеньку… Зиновьев, читающий мантру «Я тебе покажу «замуж», буржуйская клика!», слышит имя своей героини, спохватывается и смущенно улыбается. Мужская часть зала восхищенно вздыхает. Троцкий (сердито): Я тебе покажу, старый пень! Чтоб духу их…него здесь не было! Ишь ты! Настька, пошла вон с глаз моих! (хищно сверкает глазами, входя в образ) Зиновьев (поворачиваясь к публике): И вот так каждый день. И то ей не так, и это ей не так… А трудовой народ в моем лице страдает под этим гнетом и… Троцкий (замахиваясь веником): Пошла вон, дура! Зиновьев смотрит на него со смесью удивления и оскорбления во взоре. Затем почти по сценарию произносит: «Да иди ты знаешь куда…». Подумав, внятно уточняет, куда именно. Затем с достоинством уходит, не успев отреагировать на тряпку, которую в него швыряет Рудзутак. За кулисами едва не начинается бойня, но раздаются аплодисменты – классовый враг уязвлен! Троцкий (придя в себя после позора): Вот ведь нахалка! Сил нет больше ее терпеть! Эй, старый! Отвези ее в лес, в самую чащу, чтоб ее там волки загрызли! Дети возмущенно галдят. Троцкий (в зал): Цыц! (Каменеву) Да смотри, чтоб домой не вернулась! Каменев вздыхает и уходит. Троцкий (Рудзутаку, заботливо): Видишь, Марфушенька, нет больше Настьки! Рудзутак (задумчиво): Так-то оно верно… но что-то женихов пока тоже нет… В зале смех. Занавес. Второй акт. На сцене картонный лес. Открыта дверь запасного выхода, и поэтому в зале очень реалистичный сквозняк. И Н а с т е н ь к а на сцене очень натурально дрожит от холода. Напряженная музыка. Зиновьев: Батюшка меня здесь оставил… Мачехи побоялся… Чтобы она у него последнее не отсудила… В зале смех. «Настеньке» уже не смешно. Зиновьев: Что же мне делать… Ни домой не вернуться, ни здесь не выжить… (всхлипывая) Ууу, проклятые эксплуататоры! Что ни делай для вас – все одно обрекаете на погибель! На сцену выходит М о р о з к о. Он не очень похож на сказочного героя, скорее на знакомый до боли европейским правительствам «призрак коммунизма», но держится важно и степенно, и борода у него приклеена почти незаметно, так что зрители проникаются. «Настенька» тоже, стараясь не кашлять от холода и дыма из трубки «дедушки». Радек подходит к Зиновьеву и, усмехаясь, обдает дымом. Радек (на протяжении всего спектакля говорит быстро, малоразборчиво и с польским акцентом): Тепло ли тебе, девица? Зиновьев (отплевываясь): Тепло, Морозушко! Радек выпускает очередной клуб дыма. Радек: Czy cieplo z domu? Czy cieply, czerwony? Зиновьев (страдальческим шепотом) По сценарию говори, сволочь, а то я сейчас замерзну! Радек: Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? (вполголоса) Да, действительно уже красная. Зиновьев: Тепло, Морозушко! Тепло, голубчик! Радек выпускает еще один клуб дыма в лицо Зиновьеву. Радек: Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе… эта… лапушка? Зиновьев (закашлявшись): Тепло… Морозушко… (шепотом) Я сейчас свалюсь… И, действительно, падает. Радек задумчиво смотрит на него. Радек: Ой, упала. Ну ничего, вижу, сильная девушка, не боится холодов, значит, и эксплуататоров не боится. Не буду ее замораживать. После этого Радек загораживает обозрение большим картонным сугробом. Зрителям ничего не видно, зато хорошо слышны звуки пинка и нечленораздельная польская речь. Затем слышится недовольное: «Что значит забыл приданое? А голову ты дома не забыл?!» и нечленораздельная польско-русская речь. Наконец Радек отодвигает сугроб. Зиновьев изображает неземное счастье, стараясь не задохнуться в коротеньком полушубке Крупской. Радек: Чу! Отец за тобой приехал, Настенька! Пора мне уходить. Быстро убегает. На сцену выходит С т а р и к. Каменев: Настенька! Ты жива… Зиновьев (победоносно): А куда ж я денусь… Трогательные объятия. Зрители аплодируют. Занавес. Третий акт. Вновь декорации крестьянской избушки. На лавке сидят М а ч е х а и М а р ф у ш а. Рудзутак: Что-то, маменька, не спешат к нам женихи. Троцкий: Ничего, Марфушенька, чует мое сердце, скоро придут! Бухарин, изображающий собаку, из-за кулис: Гав-гав! Старикова дочь дорогие подарки везет! Старухину дочь никто замуж не возьмет! Троцкий: Я тебе покажу «старуха»… то есть замолчи, глупая собака! Бухарин: Я не глупая, я сознательная! Гав-гав! Смех в зале. Входит разрумяненная под хохлому Н а с т е н ь к а. Лицо у нее победно-торжественное, но, подумав, она делает легкий кивок «Мачехе», в знак снисхождения. Троцкий и Рудзутак изображают удивление. Рудзутак: Однако… Троцкий: Ишь ты! Откуда взялась? Зиновьев (обращаясь к залу с голливудской улыбкой): Меня Морозко в лесу приветил, подарками одарил! Троцкий: И где же они? Зиновьев (злорадно): Розданы нуждающимся. Троцкий по сценарию свирепеет. Аплодисменты. Рудзутак: Не злитесь, маменька, они нам еще достанутся. Я тоже хочу в лес поехать, посмотреть на Морозко. Троцкий: И то верно! Ты у нас красавица, два сундука получишь! Эй, старый! Из-за кулис выбегает С т а р и к. Троцкий: Отвези мою дочь в лес, на то же место. Пущай и ей приданое достанется! И будет у нас в руках. Марфуша-то у нас умная, не то что эта… (грозит кулаком Зиновьеву, на что тот презрительно усмехается). Пожав плечами, Каменев подходит к Рудзутаку. Тот поднимается. Рудзутак: Ты, главное, вези не спеша. А то у меня от быстрой езды голова кружится. Уходят. Занавес. Бурные аплодисменты. Четвертый акт. Картонный лес. Около высокой ели стоит М а р ф у ш а. Вид у нее абсолютно спокойный. А все потому, что дверь для сквозняка забыли открыть. Появляется М о р о з к о, все с той же трубкой. Радек: Тепло ли тебе, девица? Рудзутак: Да, вы знаете, как-то не жалуюсь. Радек теряется. Пускает клуб дыма в лицо Рудзутаку, тот не реагирует. Радек: Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Рудзутак: Тепло. Радек в панике. Радек: А знаешь ли ты, девица, кто я такой? Рудзутак: Зна-а-аю. Морозко. Мне вас и надо. Радек (теряя суть сюжета): Зачем? Рудзутак: Как же. Я за приданым приехала. Вы же его бесплатно раздаете? Смех в зале. Радек облегченно вздыхает: импровизация – тоже неплохо. Радек (смеясь): Ишь ты! Сразу подавай тебе приданое! А что ты с ним делать будешь? Рудзутак: Как что? Себе заберу. Потом замуж выйду. И опять себе заберу. Смех в зале и за кулисами – Рудзутак переплюнул сценарий. Радек: Ну ты и хитра! Ты, поди, из капиталистической семьи? Рудзутак: А то. Моя маменька – на селе главный эксплуататор. Радек: Так эксплуататорам у нас ничего не положено! Рудзутак: Так ты же старорежимный сказочный герой. Тебе-то что с этого? Радек: Я, может, и старорежимный, но сознательный! Бурные аплодисменты. Занавес. Голос Ленина за кулисами: Ну, тут и сказке конец. Настенька вскоре за хорошего человека замуж вышла. (на сцену выходит Зиновьев под ручку с Бухариным) А мачеха с дочкой (Троцкий, давясь от хохота, выходит на сцену с Рудзутаком) остались ни с чем! Ибо, товарищи, эксплуатация человека человеком при любом режиме до добра не доводит! Спасибо за внимание. Раздались бурные, долго не смолкавшие аплодисменты. Зрители прониклись. А сами актеры почти в голос смеялись над последней импровизированной сценой. Даже на съезде партии так смешно переврать текст не всегда получалось.