Моя Вселенная

      Непета стоила того, чтобы за неё воевать – это Мирон понял, когда проснулся утром словно заново рождённым. Лихорадки как не бывало, синяки и ссадины исчезли, боль в рёбрах тоже прошла. Он чувствовал себя отдохнувшим на сто лет вперёд, готовым горы свернуть. Но за восторгом от воскрешения пришли воспоминания. К сожалению, стирание памяти в свойства панацеи* не входило.       Мирчо уткнулся носом в подушку, вспоминая свои ночные поползновения к гуманоиду. Похоже, чудо-эликсир просто выключает все моральные и поведенческие установки, заставляя плыть по «химическому» течению своих иллюзорных эмоций. Никогда он не засматривался на сфинксов в этом смысле, тем более – на самцов! Однако парадокс был в том, что всё ещё хорошо вспоминалось то ощущение бескрайней благодарности вперемешку с сильнейшей влюблённостью по отношению к незнакомому спасителю. Хорошо хоть, что сфинкс его не задрал за такие штучки. У них вообще не принято касаться друг друга, не говоря уж о попытках поцеловать. Интересно, они вообще целуются?..       Но как бы не было стыдно за «пьяное» поведение, у выздоровевшего были более насущные проблемы. Желудок сосало так, будто он не ел месяц. Мирчо жадно повёл носом, чувствуя запах чего-то съестного, и глаза самонавелись на малоаппетитную на вид лепёшку, лежавшую на каркасе тумбочки без дверцы и без единой полки, стоявшем рядом с кроватью. За секунду запихнув чёрствое печево в рот, он оглянулся в поисках, чем бы ещё поживиться. Очень хотелось пить, и мочевой пузырь тянуло до рези. Мирон слизал с ладони крошки от скромного сухого завтрака и вскочил со своего лежбища. Он чертыхнулся, осознав, что полностью раздет, но малая нужда погнала его прочь из комнаты в поисках туалета в накинутом замызганном казённом покрывале, сдёрнутом с кровати. К несказанному облегчению, искомая комната обнаружилась чуть дальше по коридору.       Помывочный отсек окончательно убедил его, что это был некогда жилой блок предположительно военного объекта. Не тюрьмы – ибо нигде не было решёток, но и на дом отдыха это походило мало. Туалет был общим на этаж, в несколько кабинок с разбитой плиткой на стенах, с маленькими, в ржавой сетке, зеркалами над треснувшими раковинами. Быстро отлив за первой же перегородкой и воодушевившись наличием воды в высоком унитазе, Мирчо закутался поплотнее в жёсткое, колючее покрывало и обстоятельно обошёл санузел. По полу шныряли какие-то мелкие насекомые наподобие муравьёв, за разбитым окном свиристели пичуги. Мирон зашёл в один из душевых отсеков и задрал голову. Круглый набалдашник с поржавевшими дырочками торчал практически под потолком. Без особой надежды на успех он покрутил вентили и отпрыгнул, услышав утробное бульканье где-то в стене. Труба, подведённая к душевой лейке, задёргалась так, что почерневшие от коррозии болты, крепившие её к стене, заходили ходуном, норовя вылететь из рыхлой, крошившейся штукатурки. Пару раз чихнув, душ выплюнул неожиданно тёплые желтоватые струйки, и Мирчо скинул одеяло. Очень хотелось вымыться, хотя бы и без мыла. Наплевав на мутность воды, он начал с силой тереться ладонями, пока температура была терпимой. Похоже, где-то трубы шли снаружи и прогревались солнцем. «Солнцами!» – напомнил он себе. Скоро пойдёт холодная, из резервуара, скорее всего, отведенная от реки, где Мирон героически тонул. Он тянул до последнего, пока вода не стала ледяной, отпрыгнув, когда от холода уже застучали зубы. Наспех затянув вентиль, он цапнул брошенное одеяло и закутался. Грубая материя не впитывала влагу, но немного грела. Пританцовывая на скользком полу голыми ногами, Мирчо потянулся выглянуть в окно. Оба солнца уже разогрели воздух снаружи, и сухие метёлки высокой травы покачивались за треснувшим стеклом. Землянин в два прыжка выскочил в коридор и двинулся в поисках выхода из здания к теплу. Здоровенная тяжёлая дверь на выходе не была закрыта. Мирон уже привык к тому, что все вещи на Акте были чуть не на полметра выше и длиннее привычных – потолки, ступени, окна, даже чёртовы унитазы. А на местных кроватях он до сих пор чувствовал себя мальчиком в гостях у великанов.       Уличный зной встретил его, словно тёплая перина. Мирчо без стеснения сбросил бестолковое покрывало и раскинул руки, жмурясь на два светила. Кожу тут же согрело и даже начало жечь горячими лучами. Лёгкий ветерок мгновенно высушил порозовевшего человека, а макушку под коротким тёмным ёжиком стало ощутимо припекать. Мирон примял высоченную, выше головы, траву вокруг себя и наклонился, чтобы разложить одеяло подсушиться. Встав на получившуюся подстилку, взялся отряхивать ступни от земли и камушков, когда между сухими колосьями напротив появилась хищная морда.       Землянин стоял как вкопанный, рассматривая замершего актинца, позабыв о своей наготе. В позе сфинкса не наблюдалось готовности к нападению, уши стояли прямо, глаза смотрели изучающе. Дрёмов вскользь оглядел одежду аборигена – не военный, это уже хорошо. Не имея времени на раздумья, человек сделал то, чему его учили перед вылетом: отвёл взгляд немного вправо, будто глядя на что-то рядом с локтём появившегося, и негромко произнёс на панглоссе: – Приветствую.       Сфинкс молчал. Казалось, даже ветерок затаился и перестал шуметь жухлыми листьями на деревьях. У Мирона зачастило сердце. Он стоял голый и беззащитный, и молчание чужака будило все его первобытные инстинкты. Скорее, от нервов, чем от смелости, человек поднял взгляд и уставился прямо в глаза здоровяку. Тот медленно моргнул, будто показывая, что нападать не собирается и дела ему до голокожего пришельца нет. И выпрямился – гривастая башка полностью высунулась из светлых стеблей.       Мирчо вытаращил глаза, бесстыже рассматривая своего ночного спасителя – а это был он, без сомнений. Стало понятно, почему ночью эта скуластая морда показалась ему серебряной – актинец был нежно-серого, с отливом в бледно-голубой, окраса. Дымчатая бархатная шкура переливалась, отсвечивала пепельными бликами, а по тёмной переносице шли светлые блики, словно сфинкс засунул нос в банку с мукой.       Дрёмов давно привык к огромным инопланетным глазам, но очей такой насыщенной синевы он не видел ни на одной планете. Сфинксу словно вбили два здоровенных сапфира в его лобастую башку. И этими прожекторами он поводил по поражённому человеку, почему-то остановив озадаченный взгляд на его груди. После нескольких секунд молчаливого разглядывания друг друга Мирон сошел с импровизированного коврика и поднял покрывало. В момент, когда он закрывал своё туловище от удивлённых глаз, актинец выдал на панглоссе с характерным мурлыкающим выговором: – Приветствую.       Мирчо выдохнул – жестами разговаривать не придётся. От облегчения он забылся и улыбнулся, тут же спохватился, но сфинкс уже вздыбил гриву и хлестнул хвостом по траве.       Первое, чему учат землян на Акте – не улыбайтесь её жителям, обнажая зубы, они воспримут такую гримасу как угрозу. Синеглазый прижал уши к голове и вздёрнул верхнюю губу, пригибаясь и делая пару шагов назад. Мирон чуть наклонился, покаянно прижал обе ладони к груди и приподнял подбородок, показывая вытянутую незащищённую шею. – Мой вид, гомо сапиенс, показывает зубы при общении и когда улыбается, это ритуал. Простите, я не собирался нападать.       Эту фразу и «позу покорности» он заучил наизусть после жутких рассказов о землянах-зубоскалах, получивших на орехи в первые же дни пребывания на негостеприимной планете. Два синих полумесяца, прищурившись, оглядывали склонившегося землянина, и Дрёмов с радостью заметил, что сфинкс перестал группироваться и вернул уши в стоячее положение. – Мирон, – решил закрепить он эффект, показывая кончиками пальцев себе на подбородок. Именно так актинцы указывали на себя, как люди на Земле тычут пальцем себе в грудь. – Аусиами, – после секундного молчания выдал сфинкс, отзеркалив движение.       Воспрянувший духом человек несколько раз повторил про себя бессмысленный набор звуков, молясь, чтобы в имени нового знакомого не было тонических гласных. У этих чуткоухих кошачьих одно «а» могло кардинально отличаться от другого «а», произнесённого в более высокой тональности. Рабочие на станции во избежание казусов представлялись сокращёнными именами, адаптированными под «примитивный» человеческий артикуляционный аппарат.       Мирчо побоялся повторить имя вслух, решив не вываливать на благодетеля очередное подтверждение своей «ущербности». Тем более что он увидел кое-что поважнее всех этих трудностей перевода: в руках у Имя-завяжи-язык-в узел сфинкса был бумажный пакет с масляными пятнами, и запах мяса чувствовался даже на расстоянии. Выпрямившись, Мирон уставился на ношу и сглотнул. Он напряжённо перекатывался с пятки на носок, бормоча благодарности за приют и помощь. Актинец наклонил голову вбок, наблюдая за его голодными взглядами, и через пару секунд махнул рукой в сторону здания. – Еда и одежда, – прогундосил он и направился к высоким дверям, маня засеменившего за ним подопечного вожделенным пакетом.       «Столовая», куда они пришли, была не такая грязная, как остальные помещения. Видимо, из-за того, что окна были плотно закрыты и стёкла целые. «Хозяин» погремел за железной стойкой и вынырнул оттуда с двумя почти не пыльными керамическими тарелками. Мирчо ходил за актинцем, как привязанный, зябко поджимая пальцы ног на холодном бетонном полу. Что он там говорил про одежду? – Садись, – сурово вымолвил сфинкс, указывая на стул рядом. – Ешь.       Он вывалил куски жареного мяса из пакета на тарелку и даже положил рядом с Мирчо тусклую вилку. Приборы на Акте были забавные: например, вилка имела свёрнутые спиралью зубцы, словно малюсенькие шампуры. А ложка больше походила на маленький ковшик, как под старинное человеческое блюдо «жюльен». – Спасибо… Благодарю… – зазябший в холодной столовой землянин кивал и из последних сил ждал, когда серомордый наконец усядется за стол, чтобы поесть.       Мясо было плохо прожаренное и совсем не солёное, но Мирчо с голодухи оно показалось божественным. Сфинкс чинно жевал, глядя в тарелку, периодически поводя головой, будто у него затекла шея или давил воротник. Разговаривать или пялиться по сторонам во время еды у них было не принято, но Мирон нет-нет да и ловил на себе любопытный взгляд искоса, как высверк синевы.       Было очевидно, что актинец людей раньше не видел. А ещё – что он совсем молоденький. Явно младше Мироновых тридцати двух, учитывая практически одинаковую продолжительность жизни их видов. Гибкий, поджарый, реактивный, и грива совсем короткая – лет двадцать пять на земные, не больше. Дрёмов ухмыльнулся про себя – раньше-то он общался только с актинскими чиновниками, годящимися ему в отцы. Хорошо, что с ними непеты не выпивал – а то точно остался бы без головы. Почему-то захотелось разъяснить молодому сфинксу про своё неадекватное ночное поведение, но Мирчо никак не мог подобрать слова похитрее. Наконец, когда на тарелке остались только жирные разводы от мяса, он ровно проговорил, смахивая крошки со стола в ладонь: – Вы так помогли, что я даже не знаю, как вас отблагодарить. Я ничего не помню, но уверен, что умер бы без вашей помощи, – И запахнулся поплотнее в своё колючее покрывало.       По каменной морде прошла едва заметная судорога, но сфинкс удержался от комментария. Он дожевал мясо, глядя куда-то в окно за спиной загремевшего посудой землянина. Очевидно, это означало, что вопрос с ночной любовной лихорадкой исключен из обсуждения.       Мирон бестолково побродил по заброшенному кухонному отсеку и автоматически сгрузил грязную тарелку в раковину. Он потоптался за стойкой, разглядывая подвешенные к рейке причудливые половники, и, стараясь не звучать нагло, попросил: – А здесь не найдётся какой-нибудь одежды для меня?       Актинец легко вскочил со стула и неожиданно потянулся. Он с видимым удовольствием вскинул вверх жилистые руки-лапы и прогнулся в пояснице. Рассматривающий длинное, гуттаперчевое тело Мирчо отзывчиво зевнул и поёжился – в сумрачной столовой было промозгло. Наконец сфинкс, стрельнув на укутанного землянина своими глазищами, направился к выходу упругой, стелящейся походкой. Мирон рванул за ним, быстро перебирая замёрзшими ногами, молясь не подхватить простуду. Второго лечения непетой ни он, ни его «доктор» могут не пережить.       Широкая спина маячила впереди, Мирчо исколол все ступни о камушки и щепки. Он старался поспевать за длинноногим актинцем, напряженно вспоминая имя своего случайного спутника. Надо было попытаться расспросить того о многом: Далеко ли до ближайшего города? Не помирились ли земляне с Актой? – Если на родной планете всё-таки пришли в себя и пошли на мировую с суровыми сфинксами, Дрёмов мог бы рассчитывать на безопасную транспортировку домой. Как же его имя? Аниси?.. Асами?.. – Э-э… – заблеял трясущийся Мирчо, шмыгая носом.       Сфинкс неожиданно встал как вкопанный, обернулся и, навострив серебристые уши, вылупил на налетевшего на него землянина свои очи. Мирон смутился, как подросток: во-первых – он прижался к провожатому слишком тесно, а во-вторых – от волнения окончательно забыл имя своего спасителя и теперь переминался с ноги на ногу, краснея и мыча, словно заика. Как же его?! Сим-сим?.. – Я… Я хотел спросить, – наконец сформулировал человек кривоговорящий, – в каких отношениях сейчас Акта с… планетой Земля?       Политическое обозрение в заваленном хламом пыльном коридоре заброшенной казармы было неуместно до сатиры, но для Дрёмова это был решающий вопрос. Сфинкс сузил глаза, и Мирон даже подумал, что тот его не понял. Открыл было рот, чтобы пояснить, но тот отчеканил: – Конфликт, – и стремительно продолжил свой путь.       Несчастный землянин поплёлся следом. Без сомнений, сфинкс понимал, почему человек прячется по лесам и от кого он бежит. Странно, что он ещё не сдал его в ближайший город или не вызвал военных к их логову. Спускаясь по лестнице, Мирчо совсем приуныл. В раздумьях он отвлёкся от действительности и снова врезался в знакомую широкую спину. Актинец недовольно взмякнул, отодвинулся и указал мечтателю на длинный ряд полок на стене, позволяя Мирону оглядеться.       Они находились на цокольном этаже, куда свет пробивался из небольших окон под потолком, скудно освещая железные ящики, заполненные связанными за шнурки ботинками всех размеров, полки с одеялами, простынями и голубой, очевидно военной, формой. Человек восхищённо ахнул, глядя на такие сокровища и сразу кинулся к ящику, зарываясь в ботинки, ибо ступни уже задубели от холода. Обувь была тоже форменная. Грубые высокие ботинки на липучках на толстой рифлёной подошве. Мирчо перебирал пары, придерживая норовившее сползти с плеч покрывало, и понимал, что даже самый маленький размер будет ему безбожно велик. Перегнувшись через край ящика так, что ноги повисли над полом, он пытался подцепить приглянувшиеся ему ботинки, когда вдруг его пяток коснулось что-то тёплое и мягкое. Мирон выкрикнул родное «бля!» – в конце концов, здесь запросто могли оказаться какие-нибудь местные грызуны – и, оттолкнувшись руками от сваленной обуви, брякнулся ногами об пол.       Сфинкс стоял перед ним на одном колене, словно жених, держа в руках какую-то тряпку. Удивлённая волоокая морда глядела снизу вверх на Дрёмова. Судя по замершей позе и вопросу в глазах, актинец не понимал, чего этот странный землянин всполошился. Мирчо пригляделся и понял, что у сфинкса в руках носок! Серый, плотный, похоже, шерстяной. «Сим» закатал его в пальцах и явно намеревался натянуть на босоногого беглеца. Нет, ну до чего странные твари! То не дай Бог задеть их в лифте, а то – собственноручно одевают, словно ребёнка.       Актинец молчал и, похоже, ждал, пока паникёр угомонится и наконец даст ему себя обуть. А тот, похлопав глазами и так и не придумав, почему бы нет, так же молча протянул стылую конечность. Короткопалая горячая рука сикось-накось натянула сморщенный носок, словно мешок. Для взрослого самца человека мог подойти только подростковый актинский размер, а подростков на военных базах не бывает.       Мирон так намёрзся, что толстый, мягкий носок развеял всю неловкость от процесса одевания. Чёрт с ними, с этими кошачьими. Их земных «братьев меньших» тоже фиг поймёшь. С ботинками, однако, был полный швах. Можно ещё смириться с совершенно клоунскими размерами, но он совсем забыл про углубление для когтей. Местный супинатор имел ощутимую яму в носу ботинка, чтобы сфинксам было куда укладывать свои четыре игольчатых пальца. К тому же если бы не пониженная гравитация, армейская обувь была бы неподъёмной для человека. Но выбора не было.       Под пристальным индиговым взглядом Мирчо влез в самую маленькую форму, задумчиво щупая на заднице «ширинку» для хвоста. К счастью, одевать его не полезли, но сверлил «Сим» своими лазерами до чесотки.       Сфинкс, не таясь, вытягивал шею, разглядывая стыдливо жавшегося за шкафчиками человека. По дымчатой морде скользило что-то вроде недоумения, уши прядали вразнобой, короткие, мягкие, редкие усики подёргивались. Судя по ритмичному шороху, хвост тоже участвовал в размышлениях. В общем, дрёмовский нескладный стриптиз привёл глазастого в своего рода возмущение. Ну, сказать по правде, Мирон тоже был не в восторге, когда разглядывал голограмму с изображением обнажённых сфинксов в своё время. Мало того, что они, взрослые, все здоровенные, особо выдающиеся – и два с полтиной вырастали. Сплошь мускулистые, жилистые и когтистые, у них и хрен был под стать внушительным габаритам. В жизни он их голышом не видел и местной порнушки не встречал, но той голограммы было достаточно для понимания пропорций. Актинские самки его не впечатлили – ни тебе грудей, ни тебе бёдер. На вид – те же самцы, только более худощавые. Ну и морды помягче. Черты, если можно так назвать, поизящнее, что ли.       Облачившись и затянув все возможные шнуры, чтобы огромная форма не слетела при ходьбе, Мирчо приободрился. Практически сыт, здоров, а теперь и одет. И даже странный сфинкс показался вполне себе адекватным партнёром по сосуществованию. Землянин потупился, склонил голову немного вниз и в сторону – благодарственный местный жест. «Сим» вздёрнул морду, приосанился – вроде как «пожалуйста». А Мирчо изумлённо уставился на небольшую белую «звёздочку» на его шее под подбородком. Вроде бы у животных это называют «бабочкой»... Почему-то стало интересно, есть ли ещё светлые пятна на этом бархатном хищнике. Мирон отвёл глаза, готовясь задать тревожащий его всё утро вопрос. Ведь как ни крути, он был «в гостях», и нужно заручиться одобрением «хозяина» на пребывание. По какой-то причине, возможно, из-за своей молодости, актинец не спешил показывать очевидно более слабому пришлому, кто здесь главный. Может, для него самого лагерь был перевалочным пунктом, а вовсе не убежищем. Землянин нескладно одёргивал собирающуюся в складки форму, зачем-то хлопал по карманам и думал, с чего начать. Сфинкс, как истинный представитель своего вида, превосходно держал паузу, и молчание его, похоже, не тяготило. Наконец Дрёмов решил расcтавить все точки над i. – Скажи, ты здесь живёшь? – хрипло пробасил он, вздрогнув от неожиданного эха в полуподвальной комнате.       Актинец медленно и как-то устало моргнул, словно они уже сто раз обсуждали этот мало интересующий его вопрос. Мирон уже подметил, что сей обманный манёвр был у них призван скрыть волнение. Нарочито расслабленно, сохраняя достоинство, эти усатые обычно так мерились друг с другом хладнокровием. Похоже, «Сим» сам ещё не знал, что делать с приплывшим землянином, но не мог демонстрировать нерешительность. Грива немного приподнялась, ноздри вздрогнули. Наверное, раздумывал, можно ли оставить гостя на своей территории или изгнать. Мирчо как мог сжался, понимая, что подсознательно пытается вызвать у хищника жалость. Даже самому противно стало. Но куда деваться от реальности? Сейчас и здесь без сфинкса он не протянет и недели. Возможно, будь «Сим» постарше – прогнал бы чужака, но молодые особи более, как говорится, социально активные. У них за плечами был прайд и вся их странная клановая жизнь. И это играло Дрёмову на руку. – Нет. Ты можешь здесь жить, я скоро ухожу, – старательно выговорил сфинкс, царственно кивая.       Мирон наклонил голову ещё ниже, чувствуя себя младшей женой с древнего востока, но это он переживёт. В конце концов, ещё вчера он вообще чуть не помер в ледяной реке! Возможно, идиотский межпланетный конфликт вот-вот закончится. Он выйдет «в люди» и будет отправлен домой. А может, даже и компенсация перепадёт за перенесённые страдания! Сейчас же надо переждать: вот выберет себе комнатку поприличнее, утеплится, попробует разобраться с водой… Так, а жрать-то что?       Человек почесал затылок, чем опять вызвал заинтересованность собеседника. Он уже начал привыкать, что актинец его разглядывает, как статую в музее. Любопытная животина. Да и пусть таращится, жалко, что ли? Прикинув свои жалкие возможности охотника и рыболова, понял, что оставаться нельзя, и нагло выпалил: – А можно мне пойти с тобой? – не до реверансов, ей-богу. Всё-таки с местным у него были хоть какие-то шансы выжить.       «Сим» дёрнул хвостом и как-то насупился. На переносице заломилась морщинка, уши повернулись чуть назад. Он молча развернулся и пошагал к лестнице, а Мирчо поспешил следом. Пусть злится, пусть шипит – главное, чтоб не бросал его в этой дыре. Сфинкс пару раз останавливался, оглядывался на тут же тормозившего человека. Прищурившись, задумчиво рассматривал сузившимися в ребро монетки глазами, будто принимая решение. После секундной паузы нервно дёргал хвостом, разворачивался и снова устремлялся вдоль по коридору. Мирон упорно шагал следом, задвинув гордость подальше. Не хотелось выглядеть жалким, но ещё больше не хотелось быть мёртвым. Он лихорадочно соображал, что бы мог посулить сфинксу за помощь и защиту. И тут его как ошпарило. Помощь!.. – Стой! – выкрикнул он и бесстрашно схватил напружинившегося актинца за руку. – Ты можешь отвести меня в Дармун?       Осенившая мысль чуть не разорвала Дрёмова на месте. Последние сутки он был так занят выживанием, что совершенно позабыл о доверительном разговоре с дедовым знакомцем, начальником безопасности на Базе, перед своим отлётом. Тогда без пяти минут отставной подполковник доверительно сказал Мирону после пары бутылок какой-то местной бурды: «Сынок, если запахнет жареным и наши слизняки-дипломаты бросят тебя в этом зверинце – поезжай в Дармун, найди Нокса. Этот жадный чёрт знает своё дело – наши военные держат его на шикарном жаловании, чтобы в случае чего контрабандист вывез людей с Акты на своём корабле…» – Зачем? – вывело его из ликования вкрадчивое курлыкание.       Сфинкс стоял весь напряжённый, держа руку на отлёте, будто опасался, что Мирон на ней повиснет. Дрёмов бесцеремонно сжал жёсткую кисть обеими руками, чувствуя себя уже одной ногой дома. Его вставило не хуже, чем от непеты. Сейчас, когда появилась надежда убраться совсем с этой планетки, он целиком сосредоточился на этой цели, вместо того чтобы нервно шарашиться в поисках норы. – Сим! – бесстрашно исковеркал имя Мирчо, решив, что сможет прикрыться человеческим несовершенством. – Мне очень, очень надо быть в Дармуне. Там мне помогут! Я смогу улететь!..       И захлопнул рот, вдруг вспоминая о строжайшем запрете обсуждать Нокса с кем-либо. Но было поздно. Зрачки сфинкса расширились и вспыхнули, отсвечивая той жуткой зеркальной плёнкой, что так зловеще бликует в темноте. Дрёмов похолодел – его каждый раз пробирало до печёнок от этих демонических особенностей инопланетной сетчатки. Крепкие, острые когти выстрелили из обманчиво мягких подушечек на пальцах и впились в беззащитную человеческую ладонь. Мирон пискнул, боясь дёрнуться, чтобы не выдрало куски мяса этими крюками. – Ул-ле-те-е-еть? – прошипел Сим и раздул ноздри, будто намереваясь вынюхать у человека все подробности.       Мирчо потом изумлялся, что случилось с его неплохими вроде мозгами? Почему он так тормозил с самого начала? Почему не обратил внимание на то, как сфинкс дёргался от боли в шее, там, где всем актинцам наносили родовой знак-татуировку. Местный, узаконенный обычай выжигать это тату напрочь изгнанным из клана навсегда, отдающий средневековыми пытками. Когда Мирон выпалил про возможность покинуть планету, по загоревшимся глазам сфинкса стало ясно, что им по пути. – Я не преступник, – гордо вскинул голову «Сим» на подозрительный взгляд Мирона. – От чего же ты бежишь? – неуверенно заартачился тот, хотя выхода у него всё равно не было. – А ты? – проурчал сфинкс, наклоняясь к человеку.       Его «спаситель» был таким же изгоем и беглецом, как он сам. Только ему, в отличие от Мирона, некуда было возвращаться.